Провидец Энгельгардт полностью

«Надумали там в городе начальники от нечего делать, что следует по деревням вдоль улиц берёзки сажать. Красиво будет – это первое. В случае пожара березки будут служить защитой – это второе. Разумеется, за лето все посаженные берёзки посохли. Кто знает устройство деревни и деревенскую жизнь, тот сейчас поймет, что никакие деревья на деревенской улице расти не могут. На улице, очень узенькой, обыкновенно грязь по колено, по улице прогоняют скот, который чешется о посаженные деревья, по улице проезжают с навозом, сеном, дровами – не тот, так другой зацепит посаженную берёзку. Не приживаются берёзки, да и только, сохнут. Приезжает весной чиновник, какой-то пожарный агент (чин такой есть, и тоже со звездочкой), или агел, как называют его мужики. Где берёзки? – спрашивает. – Посохли. – Посохли! а вот я… и пошёл, и пошёл. Нашумел, накричал, приказал опять насадить, не то, говорит, за каждую берёзку по пять рублей штрафу возьму».

Глупость подобных обязательных рекомендаций была видна и самому начальству. И вот эта-то бессмысленность административно-командного руководства сельским хозяйством и всей жизнью деревни (иначе говоря, жизнью народа, потому что крестьяне, помещики и другие жители села составляли более 90 процентов населения страны) более всего и возмущала Энгельгардта. Возвращаясь к своей излюбленной мысли о том, что если снять путы, связавшие по рукам и ногам как крестьянина, так и помещика, то Россия в короткий срок сможет стать богатейшей державой мира и обеспечить всему народу самый высокий на планете жизненный уровень, он на том же примере с «берёзовой» (я чуть было не написал «кукурузной») эпопеей продолжает:«Положим, что и теперь мы обходим все приказы, делаем всё только напоказ, да чего это стоит? Я провел день за посадкой берёзок: день этот стоил мне мало – 30 копеек. Не лучше ли мне отдать 15 копеек, чтобы не садить берёзок? Право, лучше 30 копеек отдать, чем, всё равно бесполезно, зарывать их в землю».

Впрочем, сам Энгельгардт выработал бюрократический способ борьбы с бюрократическим произволом и суть его ни от кого не скрывал: «Всем советую принять мой способ высиживания бумаг, много спокойнее служба будет. А то получат бумагу, гонят точно и невесть что. Повремените, редко которая сама собой не выведется, а народу-то легче будет».

Читаешь эти сетования, насмешки и советы Энгельгардта и думаешь: видимо, прав был Карамзин, когда видел пользу изучения истории, в частности, в том, что, с какой бы глупостью в наши дни ни столкнулся, всегда можно утешить себя: в прошлом и не такое ещё случалось. Так что недавнее (да, пожалуй, и нынешнее) засилье бюрократизма в агропромышленном комплексе страны, о котором прямо-таки вопят хозяйственники, – не новость.

Впрочем, если Энгельгардт осуждал административно-командную систему своего времени, то это вовсе не означает, что он был сторонник либералов и экономических, «рыночных» методов управления. Нет, он прекрасно знал цену и либералам, и радикалам, и хвалёной буржуазной демократии и не стеснялся говорить об этом с присущими ему трезвостью и остроумием. В частности, он весьма нелестно отзывался о земстве, своего рода культ которого наблюдается сейчас в некоторых кругах у нас.

Неспособность чиновничьего аппарата к быстрому и правильному решению крупных государственных задач в полной мере выявилась с началом русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Энгельгардт, как и другие помещики (да и крестьяне), должен был поставлять для армии лошадей, подлежали призыву на военную службу многие его работники. Общий его вывод таков: