Было уже лето, четвертый курс кончился. Все разъезжались на каникулы. В сто двадцатой комнате остались двое: Валя и Лариса Чубукова. Их жизненные нитки соприкасались в последний раз.
Валя штопала крохотную дырку на кофточке.
Лариса собирала чемодан.
– Я, Валя, заявление подала.
– Какое? – спросила Валя. Она не поднимала головы от штопки.
– Я на будущий год не буду жить в сто двадцатой. Хочется в какую-нибудь другую комнату.
– Это из-за меня?
Лариса Чубукова не ответила. Минуту спустя сказала:
– Мне ведь и врач… тоже советовал сменить комнату, приятелей…
– Лариса…
– Что?
– Лариса, мне очень жаль, что так получилось… Что ты меня не любишь.
Лариса усмехнулась:
– Я, в общем-то, уже равнодушна. И нельзя сказать, что я тебя не люблю… Но переехать мне все-таки лучше.
– Лариса, да ведь меня-то не будет здесь.
– Почему?.. Ах да: молодые супруги. Как это я не сообразила.
– Павлик ходил в деканат, разговаривал там и добился.
– Молодец! Он у тебя молодец.
– С самого начала пятого курса у нас будет отдельная комната.
Лариса Чубукова на секунду задумалась, но тут же сказала:
– Нет, я все равно отсюда уйду.
– Почему?
– Так лучше..
Помолчали. Валя продолжала штопать, ровными кругами ходила ее рука с иглой. И с ниткой. Лариса собрала чемодан и подошла к окну.
– Так вот что, Валя, уж лучше вы здесь живите… Это идея! Я поговорю с девочками… Все равно, даже уборщицы знают, что сто двадцатая – это твоя комната. Вот пусть твоей и остается.
– Спасибо. Я действительно здесь привыкла.
– Не за что.
Лариса Чубукова прошлась по комнате туда и обратно. Она вглядывалась в стены, которые стали ей родными.
– И все останется здесь по-прежнему. Картинки висеть будут…
– Какие? – спросила Валя.
– Да вот эти. Репродукции.
– Конечно, пусть висят. Они не мешают, а пыль выводить я научилась…
Лариса улыбнулась и сказала:
– Но это те же самые картинки.
– Какие те самые?
– Ты что, не помнишь?
– Нет.
Лариса опять улыбнулась:
– Ну и хорошо. Не помнишь – и не надо.Прошло около года, однажды вечером Валя пришла в слезах и кинулась к мужу. Прямо с порога – и уткнулась ему в грудь, дрожа всем телом.
– Что? – спросил Гребенников. – Что, Валя?
Она молчала.
– Ну что? Что?
– Я… понимаешь, я… я чуть…
И сквозь слезы она сказала, что чуть не попала под машину. Гребенников побледнел:
– Как же…
Она закрыла ему рот пальцем:
– Тс-с. Не надо даже говорить об этом. Ой, как было страшно, Павлик!
– Ну успокойся, успокойся… В другой раз гляди внимательнее. – И Гребенников (он хотел, чтоб она улыбнулась) заговорил шутливо: – Вот подожди, закончим институт. Нас зашлют в такую глушь, что даже захочешь попасть под машину и все равно не сумеешь. Ни единой машины.
И Валя улыбнулась:
– Павличек!.. Ты говоришь глупости. А на чем же там люди ездят?
