Провинциализируя Европу полностью

Собственное время истории безбожно, непрерывно и, если следовать Беньямину, пусто и однородно. Так, полагаясь на модерное историческое сознание (как в рамках академического текста, так и за его пределами), мы мыслим о мире, который, согласно характеристике Вебера, уже расколдован. Боги, духи и другие «сверхъестественные» силы не могут претендовать на агентность в наших нарративах. Это время – пустое, потому что оно работает как бездонная бочка: его можно наполнить любым количеством событий. Оно гомогенно, потому что на него не влияет ни одно конкретное событие. Его существование независимо от событий, и в каком-то смысле время предшествует событиям. События происходят во времени, но время не подвержено их влиянию. Историческое время человека, как говориться в любой популярной книге об эволюции, сливается с доисторическим временем, эволюционными и геологическими изменениями, восходящими к началу мира. Время – это часть природы. Именно это позволило Дж. Б. С. Холдейну некогда написать книгу «Всё обладает историей»[202]. Следовательно, время ньютоновской науки не отличается от времени, которое, как по умолчанию предполагают историки, дает онтологическое оправдание их работе. События в этом времени могут происходить быстрее или медленнее – это всего лишь вопрос скорости. А время может быть цикличным или линейным – недели относятся к цикличному времени, английские годы проходят столетними циклами, в то время как года выстраиваются в линию. Историки могут говорить о разных областях времени: домашнее время, рабочее время, время государства и так далее. Но все эти времена, как циклические, так и линейные, быстрые и медленные, обычно трактуются не как элемент конвенции или культурная кодировка репрезентации, а как нечто более объективное, нечто, принадлежащее самой «природе». Это противопоставление между природой и культурой станет яснее, если мы посмотрим, как в XIX веке, например, археология использовалась для датировки тех историй, которые не содержали удобных хронологических систем.

Нельзя сказать, что историки и философы истории были не в курсе столь банального факта о том, что модерное историческое сознание, или академическая история, – это недавние по происхождению жанры (как и любые формы воображения модерной науки). Не замешкались они и с признанием тех изменений, которые эти жанры претерпели с момента их зарождения[203]. Натурализм исторического времени, однако, основывается на вере в то, что всё можно историзировать. Несмотря на то что история как дисциплина, очевидно, не принадлежит к сфере естественного. Предполагаемая универсальная применимость ее метода ведет за собой дальнейшее предположение, будто всегда возможно вписать людей, места и объекты в существующий естественным образом непрерывный поток исторического времени[204]. В итоге вне зависимости от того, как само общество воспринимало время, историк мог всегда провести временну́ю линию в глобальном пространстве, вследствие чего для любого данного промежутка времени можно было привести примеры событий в регионах X, Y и Z. Не имеет значения, были ли эти регионы населены такими народами, как гавайцы или индийцы, у которых, как говорят, до прибытия европейцев «не было ощущения хронологии истории» – в отличие от других форм памяти и понимания историчности. Вопреки тому, как эти народы сами осмысляли или организовывали свою память, историк всегда был способен поместить их в определенное время, общее для всех. Код истории подразумевает естественное, гомогенное, секулярное, календарное время, без которого рассказ об эволюции человека и цивилизации – то есть о единой истории человечества – попросту невозможен. Другими словами, в правила секулярного календаря, задающего рамку историческим объяснениям, встроено следующее утверждение: независимо от культуры и сознания, люди существуют в историческом времени. Именно поэтому всегда можно открыть «историю» (скажем, после контакта с европейцами), даже если ты не знал о ее существовании в прошлом. Предполагается, что история существует столько же времени, сколько и сама Земля.