-Дорогу! Дайте дорогу! - Дарья Сергеевна и Аркадий Николаевич в сопровождении всех немногочисленных сотрудников городской администрации пробивались к двери черного дома.
-Сколько можно этот проклятый дом терпеть?! Чего не сносите?! Две девчонки уже поломались, еще две чудом уцелели! Сколько можно?! - кричали начальству взбудораженные лучановцы.
-Когда порядок наведут?! До чего людей довели, мозги уже не выдерживают, даже девки с ума посходили - черного от белого отличить не могут! Зае... уже своей свободой с выборами! То, что правильно, оно и сто лет назад правильно было и двести и сейчас тоже, а дерьмо конфетой не было и не станет, хоть завыбирайся!
-У нас психика не железная! Сорвемся и все - хана вам будет!
- Когда завод запустят?! Я хочу дома жить, а не шабашить где-то! Так и жена у меня не выдержит, тоже сорвется и что?
-Шурыгин сам все это сотворил! С девяностых мозги нам перестраивал, вот и помер! А мы жить хотим, и по-человечески жить хотим!
Только кто же этого не хочет?
41. Фукияма.
Иногда мне кажется, что мир существует вечно в клонированных дискретных реальностях, ранжирующихся временными интервалами. Есть клоны рождения каждого человека, клоны детства, отрочества, зрелости - каждый такой миг, даже секундный, вечен и наполнен самыми разными чувствами. Вот клон моего пятнадцатого дня рождения, когда я сижу за накрытым белой скатертью столом с большим тортом, конфетами и хрустальными розеточками с вишневым вареньем. Я буквально лопаюсь от огромного невообразимого счастья, счастья от всего - от пустяковых подарков, от солнечного весеннего дня, от близости моих самых любимых и дорогих людей; они все живы и рядом со мной - так будет всегда!
Но и клоны горя и смерти тоже висят где-то рядом, как и клон последней лучановской июльской субботы две тысячи шестнадцатого года, он навсегда останется клоном вечной смерти Степана Фомича Шурыгина и таких же, вечных страданий Алины Окуловой, его не изменишь и не забудешь никак и никогда. Давайте попробуем прожить его с нашими героями.
Степан Фомич все не мог понять упорства и сопротивления Алины принять его взгляды на мир и человека в этом мире - он предлагал ей свободу, море свободы, целый ее океан, а девчонка продолжала цепляться за старые, обветшавшие призраки долга, совести и самоограничения. Но зачем ограничивать себя, зачем быть должным кому-либо, кроме самого себя?! Плати налоги и живи спокойно - чем не парадигма нашего времени? Единственное, что беспокоило его, так это вопрос Алины о том, счастлив он со своей свободой или нет; но отвечать на него старый учитель не хотел.
Последняя неделя июля выдалась у Шурыгина бурной и деятельной, он бесстрашно опубликовал свою собачью пьесу про интеллектуальную элиту города, правда бояться ему было нечего - интеллектуалы лишь громко повозмущались и разошлись. Только Алевтина Ивановна Слепых пригрозила автору физическим воздействием, что и попыталась реализовать впоследствии на городском празднике - кидалась в него яблоками, но не докинула до крыши мэрии, сил не хватило. А еще, старый учитель решил, наконец, окончательно раскрыть глаза лучановцам на их недопустимую дремучесть и отсталость в плане современных глобальных норм и идеалов, приобщить, так сказать, к самомому последнему выпуску этих ценностей - к их вершине! Да, да - именно об этом он и кричал громче всех на шествии лучановцев в день их города, заглушая звуки городских репродукторов, помните - о праве каждого на однополый секс и такой же однополый брак; короче о том, что впоследствии отсталые лучановские правообладатели стыдливо назвали черте чем, а их мэр Аркадий Николаевич Варенец, расслышав крики своего старого друга, превратился в настоящего сеньера помидора и так же громко требовал от городской полиции стащить оратора с крыши. Но Степан Фомич предусмотрительно приковал свою ногу к флагштоку на крыше мэрии и упрямо продолжил свою революционную деятельность.
Надо сказать, что все эти бунтарские потуги старого учителя имели в действительности только одного адресата - худенькую невысокую девушку восемнадцати лет отроду. Степан Фомич отчаянно пытался убедить ее и себя в искренности своих идеалов, в своей честности и бескорыстности, надеясь сломать лед непонимания между поколениями - именно Алину искал он взглядом с крыши революционной мэрии, именно в ее сторону бросал пламенные речи о свободе и демократии. А что же Алина? Увы! Ничего понимать она не хотела, наоборот, ей было неловко и стыдно слушать своего подсудимого, она все больше горбилась и злилась от этого бессмысленного потока истеричных выкриков. Наконец, не выдержав, она сбежала с празднующей площади, оставив Степана Фомича пока живым и невредимым, прикованным к флагштоку на крыше администрации и потерявшим ключ от замка, но продолжение следовало.
