Разговор приобретал светский характер – о достопримечательностях Лучан, о городских проблемах и конечно о том, каким замечательным человеком был Степан Фомич Шурыгин. Правда, Наиль Равильевич и Алевтина Ивановна безмолвствовали – он просто усиленно искал ответы на свои вопросы, а она отчаянно прямила спину, закидывая свой острый узел волос все дальше и дальше назад. Андрей Генрихович включил музыку и предложил гостям потанцевать, пары составились быстро – Галушкин с Марибэль, Юлия Владимировна с Виктором Лозой, еще две пары составили случайные гости. Но за столиком, где сидели Алевтина Ивановна и Наиль Равильевич, было по-прежнему тихо, два пожилых человека теперь неотрывно смотрели друг другу в глаза и размышляли – о чем? – Алевтина Ивановна думала: «Что за доходяга с фингалом – немец скоро уже бомжей сюда запускать будет, и что за дурацкий розовый берет?», а Наиль Равильевич уже и не знал, что ему думать, но думал: «Кинется или не кинется?».
Движение танцевальных пар отвлекло внимание от появления двух незваных гостей – молодые люди, одетые во все черное с арабскими платками на лицах, заняли место позади стула Алевтины Ивановны и замерли как безмолвные стражи. Дождавшись тишины от посетителей, почувствовавших торжественную остроту момента; таинственные незнакомцы приступили к делу – один из них достал большие садовые ножницы и ловко, под корень отрезал волосяной узел Алевтины Ивановны, а второй также ловко подцепил каким-то крюком отрезанный трофей, и они удалились, так и не произнесся ни слова.
Зрачки глаз господина Гонсалеса расплылись как яйца на сковородке, но он продолжал молчать и все также неотрывно смотреть на уже стриженую Алевтину Ивановну, которая, даже почуяв подвох, все равно не издала ни звука, а только еще дальше отбросила свою костлявую спину назад. Зеваки, как и положено, стояли смирно, раззявив свои рты; мертвая тишина длилась несколько секунд, пока Юлия Владимировна тоненько не завыла над потерянными волосами своей соперницы: «И-и-и…».
И сразу все пришло в движение: Валериан Купцов кинулся страстно целовать свою супругу – ну, конечно, он лучше знал, как ее успокоить; Армен Арсенович, на время ушедший в тень, вышел из нее и забарабанил по столу двумя кулаками – так он пытался сдержать гомерический хохот, но покрасневшая кожа его всегда коричневого морщинистого лица безжалостно выдала его с головой; Николай Птушко отреагировал спокойнее – целоваться он не полез, стучать по столу тоже – мгновенно усевшись за столик с Наилем Равильевичем и Алевтиной Ивановной, он сначала энергично погрозил ей пальцем, а потом шумно прошептал на ухо: «Ну, ты даешь, подруга!».
Бедный Андрей Генрихович впервые за время работы своего кафе жутко разозлился на посетителей, и, отлавливая их поодиночке, кричал каждому в лицо, что с него довольно, и он лучше переедет в Париж, чем будет терпеть этот свинарник.
Галушкин с Лозой внимательно выслушали Андрея Генриховича, переглянулись и быстренько смылись с этого странного мероприятия, посвященного написанию некролога на память всеобщего друга Степана Фомича Шурыгина, но главное им очень хотелось знать – зачем и кому понадобились перекрашенные старушечьи волосы. Подгоняемые острым любопытством, молодые люди кожей чуяли – на их глазах творится очень странная и очень недобрая история, каким-то боком связанная с жутким убийством, произошедшим в Лучанах прошлой ночью.
В начинающем смеркаться воздухе явственно сквозил запах чего-то паленого, и сыщики ускорили шаг. В пустой клумбе на широкой бетонной плите, установленной в дальнем углу центральной площади Лучан, догорали остатки чересчур задержавшейся молодости Алевтины Ивановны – ее рыжие крашеные волосы. Склонившаяся над догорающим трофеем тень обернулась, и сыщики увидели странное сказочное создание – девушку-ребенка – с синеватым, прозрачным личиком и короткими волосами; ее бездонные как у инопланетянина глаза засасывали души наших землян-сыщиков целиком без остатка; ее бестелесность пугала и завораживала одновременно. Тридцатилетние, полные сил мужчины с солидным служебным положением и богатым жизненным опытом безропотно приняли свою судьбу и со сладким томлением безнадежности одновременно молили: «Только не уходи! Не оставляй!». Быть может именно так дьявол и крадет души заблудших грешников; ведь нужно только подчиниться и он все сделает сам, а Господу нужны наши добрые дела и чистые помыслы, и даже наши ошибки и наши грехи, потому как не молись о божьей помощи, но трудиться-то все равно нам самим придется!
Это мрачное очарование внезапно развеял дикий женский вопль, и все исчезло – и девушка, и горевшие волосы, и даже запах чего-то паленого. Стряхнув с себя сладкое оцепенение, мужчины смущенно переглянулись, но продолжали стоять на месте – совершенно обычные, ничем не примечательные мужские голоса слышались все ближе и ближе:
– Да что могло там случиться?! Алевтина что ли опять начудила?
– Отец кричал в трубку, что ей что-то отрезали, а до этого она приезжего чуть не задушила!
