— Нет. Я не знаю где. Отец… Никого нет. Никого.
— Ну, и без них обойдемся.
Он бурчал что-то ободряющее, советовался с молодым реаниматором, сам менял флаконы на капельнице. Арина хотела, но не могла уснуть. В тяжелой, словно заполненной свинцом голове вспыхивали и гасли искры дикой боли. Онемевшего тела девушка вообще не чувствовала. Разве только колючий холод в груди.
— Что со мной?
Сестра уловила ее вопрос, верней прочитала по губам.
— Сердце. Такая молодая и на тебе. Ничего, оклемаешься. Вовремя привезли. Повезло.
Повезло? Повезло? ПОВЕЗЛО?
— Что-то еще хотите сказать?
Над ней нависал врач. Худой точно велосипед. С тонкой шеей и выпирающим кадыком.
— С новым годом, доктор.
— Да вы юмористка. Спасибо. И вас.
Он ушел. За стеной зашевелился чужой разноголосый смех. Слишком громкий. Бесцеремонный и циничный. Арина хотела уснуть. Отключиться. Был бы штепсель, чтобы вырвать его из розетки! Увы. И бой курантов, и визг тех на кого плеснуло выстрелившее шампанское, были распрекрасно слышны. Позже она узнает, что до ординаторской добрых двадцать метров и две двери. Сейчас ей казалось, что все происходит в двух шагах, за бумажной ширмой. Федор. Бабушка. Она сама. Новый год. Семеновы будут ждать ее завтра после обеда. Какая чушь!
— Укольчик.
Медсестра подходила еще тысячу раз. Ночь тянулась бесконечно долго. Арина вспомнила все молитвы, какие знала и прочитала их. Все смешалось в ее сознании. Из стены, на которую падал яркий свет, проступало лицо Марины. Она повторяла, что Федора больше нет.
— Вы ведь не поладили с ним тогда…
Не поладили? Мы не поладили?
— …Если будет нечем дышать от горя, всегда можешь кинуться мне на грудь, разрешаю.
— Федор, мне нечем дышать. Федор, к кому мне кинуться и плакать, плакать, плакать? Федор…
Он сидел рядом, огромный и светлый. В алом джемпере и черных брюках. И притворялся рассерженным.
— Противная девчонка! Повесила нос и хнычет. Хорошая порка, вот чего тебе не хватает.
— Федор… Федор… Федор!
— Что?
— Федор.
— …
— Федор.
— …
— …
— …
— Она зовет какого-то Федора. Муж? Друг? Надо ему сообщить.
— Некому сообщать.
Отрезал голос Василия. И повторил.
— Некому.
— Понятно. Жаль девочку. Кто у нее есть? Родители? Родственники?
— Мы с Аленой. Больше никого.
— Вообще?
— Абсолютно. Так что в случае чего — зови, распишусь.
— …
— Эй, открой глаза! Быстро!
— …
— Молодец. Узнаешь меня?
— Да.
— Какой сегодня день?
— Первое января.
— Седьмое. Так что с Рождеством тебя, дорогуша!
— Не может быть. Бабушка.
— Похоронили, не волнуйся. Соседей угостили, тех, кто пришел. Немного, человек пять. Одна, эх и шустрая бабка! Электровеник, честное слово. Очень нам помогла. Варила каши, посуду мыла. У тебя дома прибралась. Но Алена ей все равно ключи не оставила. Они у нас. Двойной комплект. У тебя в кошельке были деньги. Мы добавили совсем немного. Но в собесе должны будут выдать помощь. Ты богатая женщина, Родионова. Две тысячи таскала с собой. Возьми к себе в напарники. А! Звонили, как их… Семеновы! Интересовались. Кто они тебе? Их водитель привозил лекарства по списку, который мы с заведующим диктовали. И, доложу тебе, не все эти лекарства можно купить в Заранске. Многие только в Москве. И стоят они, кстати, недешево. Если не сказать больше. Ага. Самолет твои Семеновы за ними гоняли, что ли в столицу? Шучу. Так что спасали тебя по первому классу. Сегодня в отделение поднимут. Полежишь в кардиологии. Не мычи, никуда не денешься. Алена приходила к тебе вчера, но ты была никакая. Я ей уже позвонил, вечером забежит, или завтра с утра.
— …
— В туалет хочешь? Сейчас. Не делай зверское лицо, я не мужик, а медик. Не, ну иногда мужик. Вот поправишься, буду домогаться, не раньше. Светлана! Светлана! Обслужи мою золовку. Или кто ты мне? А?
В маленькой двухместной палате, Василий не соврал, такие палаты всем подряд не полагались и означало это именно лечение по первому классу, было тепло и светло — хорошо, на совесть заклеенные окна, выходили на южную сторону. На тумбочках не резвились тараканы. В углу имелся умывальник, за дверью общий с соседней палатой туалет. Лежи не хочу. По совковым понятиям — условия замечательные. Сокамерница, так она сама себя называла, эффектная дама — директриса детской музыкальной школы, попалась общительная, щедрая и веселая. Так что лежали дружно. Георгина Пантелеймоновна интеллигентно, как умела только она, посылала врагов, рассказывая очередную байку про интриги в композиторских и около музыкальных кругах. Мило сплетничала, приукрашивая события для пущей образности. Она была совсем молодой — тридцать семь, задорной, лукавой и насмешливой. Впрочем, под бархатными перчатками угадывались стальные когти.
