Потом в окно Гриша видел — пошли они к воротам, медленно пошли, будто прогуливаясь. Антон Степанович что-то говорил, а мать понимающе кивала головой. На прощание подал матери свою широкую ладонь и толкнул калитку. Мать вернулась в хату не такой, какой вышла за дядькой Антоном, — будто посветлела лицом.
— Что он сказал? — спросила бабуся, когда вернулась Марина.
— Все вам нужно знать!..
— Раз не нужно, то и не нужно, — хоть и беззлобно, но деревянно проскрипела бабуся, и ее светлые, выцветшие глаза, кажется, помутнели.
Прислушавшись, бабуся изобразила на своем морщинистом лице подобие торжественности, будто хотела сказать что-то значительное, небудничное, а сказала всего лишь:
— Петух запел — к перемене погоды.
Марина глянула в окно, будто перемена погоды, которую предвещал петух, наступит тотчас же.
— Гриша, выкати, сынок, тележку, — неожиданно попросила мать.
Гриша послушно бросился к погребице, выволок старую тележку. Еще покойный дед смастерил ее, и стояла тележка, прикиданная дровами, не год и не два. А теперь понадобилась.
— Поехали, — важно, как настоящий мужик, промолвил Гриша и толкнул тележку. Она так визгливо заскрипела немазаными колесами, что даже соседи стали выглядывать из своих «крепостей».
Марина шла следом нахмуренная, покрывшись черным платком так, что были видны только заплаканные глаза и еще не увядшие полные губы в коричневой, резко очерченной каемке.
Даже в горе была красива Гришина мать. Брови густые, издали видна их чернота, а глаза под ними ласковые — посмотрят на тебя, и на душе легче становится.
Навстречу катилась подвода. Дальняя родня Мовчанов, бабка Зубатая, сидела на мешках и настегивала ленивого вола. Полная и строгая, с лицом, обсеянным бородавками, она осуждающе глядела на необычную суматоху в их всегда тихом селе.
— Скорей погоняй, Марина, пока Налыгачи не растащили весь колхозный двор. Чтобы из них черти жилы повытаскивали!
— А почему это вы одни? Дед где же? — вскинула густые темные крылья бровей Марина.
— Антон приказал явиться.
Бабка Зубатая картинно пожала плечами, будто сказала: зачем, мол, понадобился председателю этот вытряхнутый старый мешок?
И уже шепотом, наклонившись с воза, спросила:
— Не знаете, случаем, зачем?
Марина быстро оглянулась и ответила тоже шепотом:
— Раз Антон кличет, значит, надо.
Бабка уже по привычке на это:
— Да кому он нужен, старая калоша?
Только сказала так, а по глазам видать — довольна. Мол, смотри-ка, и Денисов нос понадобился. Когда тихо да мирно было — никто не звал, а пришла лихая година, то и вытряхнутые мешки стали нужны.
— Ну иди, а то Налыгачи и углы амбара растащут.
Скрипит немазаная тележка, хмуро идет за ней Марина, опустив голову, пряча свое горе и красоту.
— Добрый день, Марина.
Она поднимает глаза, узнает учительницу.
— Извините, Екатерина Павловна. Я уже не знаю, где нахожусь.
— При таком горе можно и растеряться. Слышала я, Марина, слышала. Сочувствую вам, голубка.
Остановилась мать, прислонилась к изгороди, а слезы словно горох покатились по смуглому лицу.
Учительницу можно было бы назвать молодицей, если б не ее взрослые сыновья-соколы, которых вырастили Екатерина Павловна и Петр Сидорович. Оба сына — летчики. Когда они приезжали в отпуск, Гришина пионервожатая пела про летчиков красивые песни. Вот хотя бы эту:
Любили в школе петь и «Спят курганы темные», и «Катюшу». Особенно «Москву майскую». И на пионерских сборах, и на прогулках в лесу, и на детских утренниках звучала она легко и радостно:
Хорошие песни.
…Летают теперь сыновья учительницы за лесами синими, где не утихает ад кромешный.
Молчит учительница, молчит Марина. А о чем говорить?
— А ваши хлопцы как там? Что пишет Петро Сидорович?
— Давненько уже не было писем ни от Петра, ни от сыновей.
Вот и у Катерины Павловны тревога на сердце, душа неспокойна.
Марина утешительно:
— Лучше уж пусть никаких вестей не будет, чем такая… как у меня.
— Так, так, — быстро соглашается учительница. — Ну идите, Марина, а то Налыгачи там распоясались… Начали мутить воду, как черти, вылезшие из болота.
На колхозном дворе Гриша с матерью застали настоящий разгром. Фермы стояли настежь, наверное, с того времени, как погнали на восток скот. Из амбара люди выносили мешки и взваливали их на возы, тачки, рессорные брички и различные тележки.
А кто не успел обзавестись транспортом, на горбу тащил, запарившись и запыхавшись, — все равно придет фриц, наложит лапу и понюхать не даст, чем пахнут пшеница и рожь.
