Некоторое время они смотрели в глаза друг другу, пока Гордон не нарушил молчание:
– Ладно. Я извиняюсь и беру свои слова назад… Тем более что вы меня неправильно поняли. Я отнюдь не собирался выражать недоверие Вейцлеру…
– По-другому тебя понять было трудно.
– И тем не менее. В данном случае я выражал общее мнение комитета: те, кто побывал в лапах охранки, нуждаются в серьёзной проверке. Не будем недооценивать своих врагов: ломать людей они умеют. Я, как и вы, верю Вейцлеру и верю, что на бульваре он подаёт нам сигнал. Но в охранке тоже не дураки и в конце концов поймут, что он водит их за нос. И потом – чисто теоретически – на один, даже на полпроцента разве нельзя допустить, что Вейцлер сломался?
– Нельзя!
Гордон покачал головой, взглянув на Павла:
– Твоя вера в товарищей вызывает уважение. Но… в комитете уверены: недавний разгром боевой группы (а другого слова не подберёшь при всём желании) не мог быть без провокатора в ваших рядах. Следовательно, можно предполагать, что кого-то из «наших товарищей», – Гордон с нажимом произнёс два последних слова, – охранке удалось завербовать. Ты допускаешь такое?
Он взглянул на Павла, тот пожал плечами:
– Исключать нельзя.
– Вот именно что «нельзя». И таких людей надо выявлять и безжалостно карать.
– Я с тобой согласен, – согласился Павел и упрямо добавил: – Но Вейцлеру я верю.
– О, майн гот! – всплеснул Гордон руками. – Я тоже ему верю. Но сможем ли мы осуществить эти два акта? Нет. Потому что освобождение Вейцлера с семьёй всю полицию поднимет на ноги. И совершить второй акт мы не сможем.
– Но освободить товарища, причём с семьёй, – разве этого мало? – воскликнул Павел.
– Это много, – согласился Гордон. – Но одинаков ли будет резонанс в обществе от убийства тирана, у которого по локоть руки в крови, или от освобождения одного рядового члена организации. Нам сейчас важнее резонанс в обществе.
В присутствии Ирины, которая, как это чувствовал Павел, разделяла его позицию, он решил идти до конца:
– Резонанс в обществе, согласен, для нас очень важен. Но здесь, не в Париже, – подчеркнул он сознательно, – для каждого члена организации очень важно знать, что в трудную минуту товарищи его не бросят и сделают всё, что в их силах, чтобы его спасти.
– Хорошо, – наконец заговорил Гордон, – готовим два дела. Но первое – начальник охранки.
В дверь осторожно постучали. Евгения просунула голову в гостиную:
– Ирина Александровна, к вам пришли.
– Извините, господа.
Ирина вышла, прикрыв за собою дверь.
После некоторого молчания Гордон заговорил вновь:
– В любом случае нам нужны люди. Солдатов и его бойцы – это хорошо. Кто-то ещё у тебя есть на примете?
– Подходящие ребята есть, но ни с кем из них конкретно я не разговаривал.
– А вот этот твой друг, с которым ты вместе был на курсе?
– Зубов?
– Кажется, да. Он заходил, просил у Ирины денег.
– Странно, она мне ничего не говорила…
– Вот видишь, – Гордон усмехнулся, – и я тебе чем-то пригодился.
Павел чуть смутился.
– Но я только о том, надёжен ли он?
– Да, – кивнул Павел, – я ему доверяю полностью. И, кстати, я уже думал, чтобы поплотней привлечь его к работе.
– Нужно ли?
– Какие у тебя сомнения?
– Мне кажется, – Гордон пытливо поглядел на Павла, – этот Зубов влюблён в Ирину.
– Это, пожалуй, – замялся Павел, – чересчур сильно сказано. Но даже если и так?
– Смотри сам, – уклонился от ответа Гордон. – Если ты в нём уверен, я не против.
Начальник наружки докладывал:
– Наш агент вёл Круглова до университета. То, что он шёл именно туда, подтверждают и показания фотографа, куда Круглов зашёл, увидев в витрине портрет Михеевой. Фотограф поинтересовался, куда он идёт, и Круглов рассказал, что идёт в университет, хочет восстановиться, закончить курс и получить место.
– Почему агент потерял Круглова в университете? – поинтересовался Харлампиев.
– Найти его в университете агент не мог, так как плохо ориентируется в этом здании.
– Понятно.
– Но через час двадцать Круглов вышел из университета и, никуда не заходя и ни с кем не встречаясь, дошёл до библиотеки. По словам агента, вид у него был довольный. Может быть, действительно за ум взялся?
– Может быть, – неопределённо пожал плечами Харлампиев, – а может быть, и нет.
Он взял лист бумаги, поставил на нём точку, а рядом букву «У» и от этой точки разбегающиеся в разные стороны стрелки, которые соединил одной линией.
