Место, куда мы пришли с Наташей, впрочем и было той самой заброшенной железнодорожной станцией. Когда где-то десять лет назад наш район «облагораживали», железная дорога не осталась в стороне — над путями построили мост, по которому никто так и не ходил — зачем это надо, если проще перебежать в любом другом месте, отстроили новое здание станции, а старое так и не снесли — оставили то ли для бездомных, то ли для подростков с бутылками пива, которые только и занимаются тем, что ищут где бы выпить. Однако сейчас, когда мы с Наташей пришли сюда, здесь не было ни подростков, ни бездомных — только бесконечная темнота и снег, белой простыней лежащий на старой скамейке. Вручив мне букет хризантем, Наташа развернулась, а потом быстрым движением запрыгнула сначала на торчащий из стены кирпич, и сразу же на крышу, и, усевшись там поудобнее и свесив ножки, протянула мне руку, мол, отдавай цветы и прыгай за мной. Я с опаской посмотрел на скользкие кирпичи, на невысокую крышу и на саму Наташу. Кажется она залазила сюда далеко не впервые — раз уж так быстро сумела туда вскарабкаться, однако я таким талантом не обладал — даже на физкультуре я не мог спокойно залезть не лестницу, постоянно срывался. Но делать было нечего, а ударить в грязь лицом перед Наташей я не мог, потому я лишь аккуратно схватился за торчащий из стены кирпич, потом за другой… Мысли о том, что она сидит рядом помогали мне забираться, так что уже через полминуты страданий я оказался наверху, смахнул снег с края крыши и уселся рядом.
— Тут так красиво, — проговорил я, глядя на небольшой лесок рядом и светящийся сотнями фонарей район по другую сторону старой железной дороги.
— Ага, я часто сюда приходила раньше, — кивнула Наташа, — а потом начало рано темнеть и стало страшно ходить сюда одной, мало ли кто здесь будет.
Я пожал плечами:
— Наверное. Хотя мне кажется, что про эту станцию все забыли. А зачем ты, если не секрет, сюда ходила?
От моего вопроса Наташа съёжилась, погрустнела, словно я сказал что-то очень плохое и обидное, так что мне стало невероятно стыдно и я поспешил немедленно извиниться:
— Я ничего такого не хотел сказать, просто хотел узнать, прости, Наташ…
— Я ещё не ответила, — девочка нахмурилась, как будто её очень сильно раздражал тот факт, что я относился к ней как к чему-то очень хрупкому и нежному, и извинялся за каждое своё слово:-Я ходила сюда, потому что не люблю бывать дома. После того, как мама встретила своего Антона, она словно забыла о том, что у неё есть дочь. Конечно, раньше она ходила по клубам и ездила к разным мужчинам, но всё равно всегда возвращалась домой, иногда привозя мне игры для приставки или забавные вещички, которые я складывала в коробку под кроватью, чтобы потом доставать и вспоминать о каком-нибудь пероиде моей жихни, связанном с конкретной вещью. А потом появился Антон — противный, вечно пьяный, агрессивный и злой. А мама полюбила его, начала оправдывать все его поступки, каждый запой и каждую истерику. Я ненавижу его всем сердцем, ненавижу то, как он тянет вниз мою маму, как ворует и продаёт мои игры для приставки и забавные вещички из-под кровати, как кричит на меня и ломится ко мне в комнату после того как снова напьётся. Я не чувствую себя в безопастности в собственном доме и если бы не моя учительница по фортепиано, я бы, наверное, уже давно прыгнула здесь под электричку.
Я впервые слышал, чтобы Наташа говорила так много, оттого и не знал, как на это реагировать, и просто сидел, глядя в её зелёные, с рыжими солнышками, глаза, иногда кивая. А она продолжала изливать мне душу, не обращая внимания ни на снег, ни на усилившийся холодный ветер, и в этом было нечто особенно очаровательное — когда холодная, закрытая в себе, но вечно грустная девочка, теперь рассказывала мне о причине своей грусти, в то время, как с другими людьми даже не здоровалась. Неужели у меня тоже получилось стать для неё особенным?