— Мы с вами, — начала она, — столько говорили все лето, что…
— Все уж переговорили, — подсказал Рязанов.
— Нет, еще не все, — сухо заметила она. — Так как говорили больше вы, а я все только слушала, то теперь ваша очередь выслушать, что я вам скажу.
— Слушаю-с, — наклоняя голову, сказал Рязанов.
— Я хотела… во-первых, я хотела поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали, и, кроме того, еще за вчерашний разговор.
Рязанов стоял перед нею, наклонив голову, опустив глаза, и слушал.
— За это объяснение я особенно вам благодарна.
На слове
— Этим объяснением вы предостерегли меня от очень важной ошибки. В эту ночь я пережила душевный кризис, но теперь я уж совсем здорова. Вы помогли мне в этом. Вы, может быть, и сами не знали, какую оказали мне услугу. Но я вам должна сказать еще одну вещь, которая, вероятно, вас очень удивит. Слушайте! Все наши рассуждения, все, все решительно я помню, я не забыла ничего; каждое ваше слово я помню и знаю, что это так, что вы мне правду говорили…
— Да-с.
— Но, странное какое дело, — представьте, что сегодня я уж вам не верю; то есть я как-то вам именно не верю. Это вас удивит, конечно.
— Нет, — поднимая глаза, отвечал Рязанов. — Я знаю еще другой подобный случай, мне одна барыня вот тоже говорила: я, говорит, знаю, что земля кругла, но я этому не верю.
Марья Николавна закусила губы и торопливо заговорила:
— Ну, да; и я знаю, что у вас на это хватит остроумия, только вы напрасно трудитесь; на этот раз я говорю совсем серьезно.
— И я на этот раз так же серьезно отвечаю вам, что в моем сравненье нет ничего для вас обидного; напротив, это так и следует: не верьте никому и мне в том числе; тем лучше, меньше будет душевных кризисов, меньше ошибок.
— Нет, я на это не согласна.
— В таком случае как вам угодно, а я должен ехать, потому что пока мы здесь беседуем, один прилежный земледелец, приглашенный мною, чтобы довезти меня до города, потеряет много золотого времени.
— Ах, я вас не держу.
— Вы не имеете ничего больше сообщить мне?
— Н-ничего.
Марья Николавна покачала головой.
— Прощайте!
Она протянула ему руку. Рязанов еще раз мельком взглянул ей в лицо: оно было совершенно холодно.
— Прощайте, Иван Степаныч, — сказал Рязанов, входя во флигель.
— Куда вы? Едете? Ну, вот! Не ездите!
— Что ж делать, надо ехать.
— Эх, вы! А я было сбирался с вами за зайцами. А? Как бы закатились! Ну, так постойте же, я вам завяжу, — говорил он, вырывая у Рязанова узел. — Ничего вы не умеете.
Рязанов принялся застегивать чемодан.
— Да что в самом деле, — говорил Иван Степаныч, — я и сам погляжу, погляжу, да и тово… уеду тоже куда-нибудь, в Польшу, — вдруг решил он, поднимая узел. — А? Как вы думаете? отличная штука! Вы тоже в Польшу? Поезжайте, поезжайте! Вот там места-то, говорят.
— Да, места, — не слушая ответил Рязанов, нагнувшись над чемоданом.
Пока Рязанов с помощью Ивана Степаныча укладывал свои пожитки в телегу, ко флигелю подошла старая дьячиха и привела сына, одетого в заячий тулупчик. Она долго крестила его и, усадив в телегу, все еще кутала и прикрывала старым ситцевым одеялом; торопливо доставала из-за пазухи какие-то узелочки и, будто украдкой от кого-то, совала ему в карман; наконец сняла с себя платок и повязала ему шею.
Марья Николавна все время стояла у окна, и когда мужик задергал вожжами и замахал на лошадей хворостиной, она вздохнула; опустив голову, тихо и задумчиво прошла в свою комнату и стала укладываться в дорогу.
Впервые опубликовано в журнале «Современник», 1862, № 5 и 1863 № 1–2; 4; 6.
♥
♥
♥
♥
♥
♥
♥
♥
♥
♥
♥