Но до всего этого, ровно таким же образом, отменяет Авиета болезнь отца: «Ну и ничего ужасного! — определила она. — Увеличенная железа и только. ‹…› Вот, говоришь, стало свободнее. Значит, уколы помогают. ‹…› А потом ещё меньше станет. А станет в два раза меньше — тебе она и мешать не будет, ты можешь хоть выписаться» (239). Совершенно бессмысленно задаваться вопросом, искренне ли будущий член ССП порицает словосочетание «культ личности», отвергает возможность наказания стукачей, говорит о скором выздоровлении отца. «Искренность» — понятие не из ее интеллектуального багажа. Оппозиции «правда — ложь» для нее не существует. Она твердо знает одно: «колесо истории» невозможно «повернуть назад». Что на самом деле означает: в мире происходят только внешние изменения. Например, появились телевизоры. Подходит «полная революция быта ‹…› Абажуры матерчатые, как у нас дома, — это теперь позор, мещанство, только стеклянные!» (243). Родителям имя Авиета казалось (да по отсталости их и сейчас кажется) «красивым», а ныне (еще жива память о борьбе с космополитизмом) оно не годится (159)[186]. (Зато фамилия у русской поэтессы хоть куда!) Ну и, наконец: «…важно не пропускать повороты, какими полна жизнь. Например, говорили: „конфликтов быть не должно“! А теперь говорят: „ложная теория бесконфликтности“. Причём, если б одни говорили по-старому, а другие по-новому, заметно было бы, что что-то изменилось.
Все, что говорит Авиета, Русанов принимает с восторгом. Если сказала, что
В общем, вернула дочь папашу на единственно верную дорогу. Дважды за пребывание в больнице Павел Николаевич пренебрег долгом — дважды не заложил Костоглотова. Но как же по-разному!
До посещения Авиеты (глава 19-я «Скорость, близкая свету»):
И не потому, что не хватило дыхательных сил выговорить или бы он боялся мести Оглоеда, — нет. ‹…› Даже было такое странное чувство, что этот крикун и грубиян ‹…› в конце концов, взрослый человек, имеет свою судьбу, может не очень счастливую, и пусть живёт как хочет[187].
А вот после (глава 27-я «Что кому интересно»):
…И если б только шло об одном Оглоеде, Павел Николаевич наверно бы шепнул врачам ‹…› Но Зойке он портить не решался ‹…› он понял, что даже ничтожная сестра может очень больно досадить, отомстить ‹…›.
А если Оглоед по дурости отказывается от уколов — так пусть ему и будет хуже. Пусть он хоть и подохнет.
