Проза Александра Солженицына. Опыт прочтения полностью

Почему так? Из опасений цензуры? Возможно. В расчете на памятливость одних читателей и благородный интерес других, что после прочтения «Ракового корпуса» обратятся к рассказу Толстого? Весьма вероятно. (Кстати, рассказ «Смерть Ивана Ильича», ассоциации с которым возникли уже у первых читателей солженицынской повести, в тексте ее прямо не назван. В отличие от ряда иных сочинений Толстого — кроме «Чем люди живы» и других поздних рассказов, это повесть «Казаки», романы «Война и мир» и «Анна Каренина», воспоминания о брате Николае. Тоже недоцитата.) Из-за того, что Ефрему проще понять мысль о воздаянии за грехи, чем о силе любви, которой он в жизни (почти?) не видел? И так. Но, кажется, и потому еще, что глава «Чем люди живы» следует за главой «Право лечить» и вступает с ней в напряженный (неразрешимый банально) диалог. Можно ли спастись только любовью? Можно ли не вмешиваться в ход жизни вовсе? Ангел был наказан за то, что пожалел мать, оставил ее в живых, с новорожденными девочками. Но когда своеволие ангела было исправлено, а одинокая женщина умерла, ее соседка взяла двойняшек и выкормила их. А что сталось бы, сочти она, что о детях Бог позаботится? Что сталось бы с ангелом (Михайлой), если бы переложили заботу о нем на Бога Семён и Матрёна? В «Августе Четырнадцатого», готовясь к вражеской канонаде, какой-то солдат выкрикивает: «Богу молись, а к берегу гребись!» (VII, 238). Не только ведь для войны сложена была эта — известная Гоголю и записанная Далем — пословица.

— Эротический момент есть и у современных авторов. Он не лишний, — строго возразила Авиета. — В сочетании и с самой передовой идейностью (247).

Героиня, произносящая эту замечательную сентенцию, достойна пристального внимания. Она принципиально отличается от всех сколько-то подробно описанных персонажей повести Солженицына. Это авторское решение было замечено первыми читателями «Ракового корпуса» (точнее — первой его части), принадлежащими литераторской среде. Замечено и осуждено. Как и глава 21-я «Тени расходятся» в целом. Реакции на нее читателей самиздата мне неизвестны, но среди профессионалов разногласий не было.

На удалении эпизода настаивали сотрудники «Нового мира», в том числе энергично боровшиеся за публикацию «Ракового корпуса». Из пятнадцати выступавших на писательском обсуждении первой части повести сочли должным укорить «литературную» главу восемь (больше половины). Тут сходились противники Солженицына и его союзники. Возможно, кто-то думал иначе, но мнение свое оставил при себе[178]. Разумеется, оппоненты Солженицына руководствовались разными мотивами — от элементарного страха (взятая в «Раковом корпусе» под защиту статья «Об искренности в литературе» была однозначно осуждена ЦК правящей партии[179], а решения этого органа срока давности не имели и какому-либо обсуждению не подлежали) до заботы (допускаю, что в иных случаях — субъективно честной) о духовной и эстетической высоте повести Солженицына (как выразился Е. Ю. Мальцев, «…все разговоры о литературе мельчат рядом с этой большой темой, поставленной в этой вещи»). Сколь бы, однако, ни различались побуждения и убеждения недоброжелателей 21-й главы, ее смысл и роль в поэтическом целом «Ракового корпуса» ими дружно игнорировались[180].

Отвечая критикам в конце обсуждения, Солженицын не без лукавства с ними «частично» соглашался: «Говорят (о 21-й главе. — А. Н.): фельетон. Согласен, — да. Говорят: фарс. Согласен, да. Но вот в чем дело: фельетон-то не мой, фарс-то не мой. ‹…› Речь Авиеты состоит из цитат из произведений известных ведущих критиков. Говорят: не надо сердиться на литературу. Да, с точки зрения вечности, конечно, не надо. С точки зрения вечности этой главе здесь не место. Но в течение некоторого времени эти цитаты произносились не Авиетой, глупенькой девчонкой, а людьми уважаемыми, с трибун побольше этой, и в печатном слове. Справедливо ли забыть это? Эти весы между вечностью и современностью очень трудные, сложные. Конечно, в этой главе я откровенно пренебрегаю чашкой вечности, откровенно даю фельетон и фарс. Но говорю: не мой»[181].

Что Авиета шпарит цитатами, конечно, понимали все сколько-то вменяемые литераторы. А вот о том, почему нужны эти цитаты, зачем автору понадобились «фарс» и «фельетон», что за ними стоит, думать они не хотели. Между тем, лишь разобравшись в этих вопросах, допустимо толковать о том, действительно ли Солженицын в финале первой части «Ракового корпуса» пренебрегает «чашкой вечности».