— Не, может одну хромовую, — рассудила Ганя. — Это ж убийство. У меня двоих ребят, тоже племяшей, забрали, так ботинки выдали и к ним бинты толстые. А сапог, ответили, нету…
— На твоих и лаптей жалко, — сказал Гошка.
— У, паразит! Санька! Хайлу ему заткни! — заныла Ганя. — Лаптей!.. Они не жмутся, как ты. Всех девок на Икше попортили.
— Вояки! — хохотнул Гошка.
— У немцев большая сила, — сказали с полки над Ганей. — Что им твоими зенитными сапогами сделаешь? Они с умом воюют.
— Чего мелешь? — отозвались с полки напротив.
— Ничего. Мелю, значит, знаю. А ты рта не затыкай. Сама видишь, куда едем…
— Куда-куда… Военная тайна — куда…
— Тайна? Не в Берлин. Сто верст — не дальше.
— Версты?! Не в верстах дело! Дурни твои немцы. Их обмануть — раз плюнуть.
— Поплюйся-поплюйся, подруга. Христом богом прошу, — под общий смех сказала Санька.
— Да не в том дело, — повторил тот же голос. — Они дурные. Их обмануть легко. У нас беженцы два дня жили. Немцы, рассказывали, глупые. Обдурить их — пара пустяков. И украсть у них завсегда украдешь.
— Так чего ж бежали? — съехидничал Гошка.
— Ты, сопливый, молчи. Бежали, потому что советские. Кому охота под врагом жить? Это другое дело. А я о том, что немцы дурные. Их перехитрить можно. Паренек у беженцев, сын. Так каску украл, наган или винтовку короткую и еще две плитки шоколада. И ничего — отвертелся, поверили. А дочка у них, такая из себя подходящая, офицер сильничать хотел, сказала, что сифилис, и не стал — поверил. А один немец молоко пил, так за кринку две конфеты дал. И еще платить деньгами хотел, когда старуха нательное простирнула.
— А чего ж сбегли? — спросила Ганя. — Может, евреи?
— Да никакие не евреи. Просто советские. Я говорю, немца всегда обдурить можно. Он только вперед глядит, а сбоку у него глаз нету — одни уши, а они по-нашему не кумекают…
— Ну и не бегли бы,— сказала Ганя.
— Пораженка! — разозлился Гошка. — С такими не победишь.
— Заткнись, погань!
— От погани слышу. Вон как уловителями повела. У Рыжовых тащила, теперь у немцев надеешься.
— У, подлюка! — взвилась Ганя. — Да я тебе…
— Не волнуйся, тетка, — вмешалась Санюра. — Немцам ты не потребуешься. Они чистых любят. А ты, небось, с Рождества в бане не была?
— А ты мне спину не терла.
— Нет, — согласилась Санька. — Я в детсаду малолеток купаю. А таких, как ты, обмывают в морге.
— Съела?! — захохотал Гошка.
— Не грусти, касатка, — сказали Гане сверху. — Вымоешься, бант повяжешь и неси поднос. Немцы лапать не будут. Только мяса у них не тащи. Они жирное любят.
— Да чего вы на меня? Да у меня племяши на фронте! — заплакала Ганя.
— Что за шум, а драки нет? — весело гаркнула Марья Ивановна, возвращаясь с инспекции. — А ну, подвиньсь! — толкнула она Лию. — Хоть посижу, вдруг не скоро придется.
— Давай-давай! — орали старшие команд.
— Скорей-скорей! — нервничала, мечась по насыпи, поездная бригада.
— Так неловко… — оправдывались женщины, прыгая на насыпь.
— Ловко? Вон станцию ловко прямыми попаданиями… Как не было…
— Ой, ногу подвернула!
— Ой, мамочки, пятка!
— Аж по зубам… Боль-на!..
— Раз! Раз! — кричали железнодорожники, машинист с кочегаром. — И живо, живо в поле. А то опять прилетят! — И опасливо посматривали в сизое небо.
— Разберись по десяткам! — кричали старшие, но женщины шли кто как: идти строем мешала ботва. Нога то проваливалась в мягкую оттаявшую землю, то скользила по клубням.
— Пропадает! — вздыхали одни.
— Кланяйся да в подол! Потом напечем, — покрикивали другие.
