Порой я думаю, что эта
Когда случилась моя первая настоящая влюбленность в одноклассницу Леночку, я стала поздно возвращаться домой и на практике познавать азы нежности, мама собрала семейный совет. Она спросила, как я отношусь к Леночке, а я по дурости и по привычке доверять, ответила, что люблю ее. Папа крякнул и закричал: «Ты хочешь сказать, что ты лесбиянка?» Мерзкое слово, правда? Особенно, если его орать.
Я не ответила. Мама взяла с полки словарь иностранных слов, нашла нужное слово и прочла толкование громко, как на уроке. «Противоестественное! Про-ти-во-ес-тест-вен-но-е!»
Они много говорили. Я что-то обещала. Мама плакала. Глаза в слезах выглядели оттаявшими и живыми. Папа играл на GameBoy.
С Леночкой мы расстались через три года. Я бросила университет и через обмороки и истерики ушла от родителей. Нет. Вру. Ушла не так просто. Мама выслеживала, где я живу. Кричала под балконом, настораживала соседей. Даже выспрашивала у них, кто живет со мной. Пыталась звонить в милицию, чтоб «навести порядок». Мама скрашивала мое, постленочкино одиночество, а потом слегла в больницу.
Я позвонила еще раз. Просто так. У меня в кулечке теплое ореховое печенье, которое Н. испекла для моей мамы. Н. все время печет его для мамы и заставляет меня приходить к родителям и торчать у двери. Она думает, что все, в конце концов, наладится, встанет на свои места, а я боюсь ей сказать, что мест никаких и нет. Какие там места? Может, их и вовсе не было.
Н. старше моей мамы на полтора года. Ей сорок четыре. И я люблю ее. Она хотела познакомиться с мамой почти сразу, как узнала меня. Ей казалось, мама все поймет, если ей терпеливо и ласково объяснять. Но мама не стала даже слушать. Швырнула в Н. цветами, обозвала ее «старой сукой», меня — «продажной тварью» и вытолкала нас за дверь. А потом написала Н. на работу кляузу. И мы поссорились совсем. Было муторно и грустно. Тоскливо.
В мамин день рождения Н. и я всегда покупали ей подарки. И на Новый год — тоже, и на Пасху. Я приходила, стояла у двери со свертками и цветами. Потом спускалась к соседке тете Гале и просила ее передать все это маме. Не знаю, что случалось с подарками дальше. Надеюсь, тетя Галя оставляла их себе. Всякие духи, бижутерия. Ей бы пошло.
— Дзинь! Дзинь! — напоследок. Сигнал понимает, как нужно звучать в таких ситуациях, горланит изо всех сил. Я уже не знаю, что случится, если мама когда-нибудь откроет дверь. Возможно, я обрадуюсь. А, может быть, она сядет пить чай с ореховым печеньем. И закашляется. Я скрещу руки и стану смотреть. Смотреть.
Когда я мастурбирую, то всегда плачу. Чувствую клейкое, ароматное, хлещущее из меня облегчение слез и судороги. Это похоже на трудное состязание, в котором мне не победить никогда.
Это подступает внезапно и неотвязно бродит по телу. Я верчусь, шучу на людях, задыхаюсь словами и смехом, но не выношу, не выдерживаю — чую ванную, пускаю горячую воду, чтоб никто не услышал моего дыхания-тиканья, путаюсь в жестких джинсах, врываюсь в себя, скрипучую, очень сухую и неприветливую. Приходится умолять тело согласиться на ласку. Онанизм не приносит мне никаких удовольствий, кроме обжигающих щеки слез и одиночества. И я плачу, вытирая лицо пропитанными мной ладонями.
Не помню, когда я ласкала себя в первый раз. Еще до месячных. Лет в десять? Мои родители прятали от меня книжку о сексе в постельном белье, и я читала ее с влажным упоением. Снимала с себя одежду, вставала на колени, пытаясь повторить все позы и приемы из книги. Уже один вид голой меня будоражил и возбуждал. Я не узнавалась в зеркале и влюблялась в распущенные волосы, в бледную щенячью грудь.
Потом прикосновение к себе. Неожиданно открывшаяся рукам власть надо мной. Неожиданно расплескавшееся по пледу прозрачное молоко. Каждое утро, подняв колени и домиком натянув одеяло до горла, пальцы глотали новое тело, сердцебиение; новый, совершенно удивительный, сладкий стыд. Никто не знал, что происходит в моей байковой пещере, я старалась не дышать, заглатывая сердце, сжимая бедрами вспотевшие фаланги. Мне нравились зимние утра — можно было проснуться раньше, не дожидаясь, когда голова отца пробасит побудку в дверную щель, и сотни раз извиваться от тонких неумелых прикосновений. Я поднималась и шла в школу с задымленным лицом, веками в испарине. Заглядывала в глаза прохожим — ЗНАЮТ ли это и они тоже?
