— Ведь кто-то сделал это, — уклончиво ответил Искренов.
— Этого не может быть, господа начальники, — возразил наш собеседник. — Солдаты были запуганы и забиты. Они ни к чему не были способны, кроме как щелкать каблуками, если мимо проходил кто-то из начальников, или таскаться к местным проституткам.
— А среди офицеров разве не было порядочных людей? — спросил я.
— Понятно… Они были из другого теста замешаны, — сведя брови, неуверенно ответил Пепелянков.
— Из какого теста? Говорите яснее, — вмешался Искренов.
— Из орехового! — подчеркнуто ответил Гито без тени смущения. — Были все маменькиными сынками, грамотные, особенные, их ничто не трогало, делали что хотели, даже иногда жаловались Коруджиеву, который чувствовал себя царьком.
Тут мне припомнился случай, когда командир третьего взвода Энрико Жейнов спас от верной смерти старосту села Божур Якото, и я спросил о нем.
Услышав фамилию Энрико, Пепелянков оживился.
— Вы, видимо, догадались, что он погиб на фронте? А был отличный парень, самый порядочный из всех. В роту военной полиции был направлен для отбытия наказания. Не выполнил приказ командира полка об аресте подчиненного ему солдата. Когда проводили карательные акции против партизан, третий взвод выстраивался в цепь, а командир шел впереди и бил ящериц из автомата, а потом показывал их солдатам, приучая подчиненных к виду крови и смерти. Сначала удивлялись, для чего это, а потом догадались — он хотел предупредить партизан, если кто из них случайно задержался в лесу. С поручиком часто вступал в пререкания. Командир был буйный, до нервных припадков, а этот спокойный. Всегда отвечал: «Так точно, учту, будет исполнено, господин поручик» — и продолжал делать то, что считал нужным. Такой был Жейнов… бесстрашный. Он погиб на фронте. Во весь рост пошел в атаку, не сгибаясь и не прикрываясь!
— А подпоручик Захар Зашев?
— Командир первого взвода? Понял. Он был исполнительным. Заставлял преследовать партизан, однако ни одного живого повстанца не привел в штаб, да и мертвых, говорят, у него никто не видел. С умом был человек. Старался угодить Коруджиеву, никогда не возражал, но распоряжения выполнял так, как понимал. Всем было ясно, что он не хотел быть зачисленным в списки убийц невинных людей. Погиб от немецкой мины.
— А что можешь сказать о командире четвертого взвода подпоручике Петре Зангове?
— Не было четвертого взвода. Это было обозное отделение, по снабжению. В него входили повара, коноводы, шоферы, оружейные мастера и писаря. Всякий сброд. Зангов и сам был нерадивый, и не мог наладить никакого порядка. Коруджиев ругал его постоянно, но они были земляками. Играли в карты и вместе пьянствовали. Но и только. Зангов бывал или пьян, или спал. А если его спрашивали о чем-либо, он ругался и все валил на меня. Словом, был неплохой человек. Задавил его какой-то шофер. Не заметил его, завернувшегося в палатку, и переехал. Такова, видно, судьба — погибнуть на чужой земле от резинового колеса, а не от пули.
— Ты всех в святые зачислил, — нахмурился Искренов.
— А совсем и не думал, — отрицательно замотал головой Пепелянков. — Почему вы ничего не спрашиваете о «заслугах» командира роты, о кровавом подпоручике Мирчо Катеве, о взводном подофицере Алипии Накове? Пока Жейнов, его командир, охотился на ящериц, он дробил кости и загонял иголки под ногти задержанных при облаве.
— Знакомы с их «подвигами», — нахмурился майор.
— Ну, тогда что? Спрашивайте, а я буду отвечать.
— Хорошо, а не можешь сказать, кто из них умел плавать? — стараясь снять возникшую напряженность, вмешался я.
— Все трое. Только и разговоров было о воде и рыбе, заслушаешься. Заигрывали с шоферами Борко Жабленовым, по прозвищу Жабка, и с Антоном Бешовским — Штангой. По ночам мотались на грузовике и в свете фар ловили рыбу, жгли костры.
— А что за люди были… шоферы? — поинтересовался Искренов.
— Вы когда-нибудь видели живых дьяволов?.. Сорвиголовы. Лично я пытался наставить их на путь истинный, но отказался — мартышкин труд, ты их ругай, брани, а они знай щелкают каблуками и клянутся, что исправятся, а на другой день опять за свое, надо — не найдешь. И глядь, выскочат откуда-нибудь, когда не нужны. Однажды подпоручик схватил палку и избил их, так они целый месяц прикидывались больными, а рота хоть подыхай с голоду.
— Где сейчас Жабка и Штанга?
— Вот этого я вам не скажу. Не знаю. На фронте с ротой не были. Оставили их в моторизованной роте, а куда потом девались эти ребята, мне неизвестно.
— Они… принимали участие в расправах и расстрелах?
— Как вам сказать?.. Ничего плохого о них не слышал, однако на своих грузовиках они перевозили арестованных. И если не запачкали руки в крови, то, несомненно, были живыми свидетелями побоищ.
— Почему? Разве их не привлекал Народный суд в качестве обвиняемых или свидетелей?
— Я как-то не интересовался этим, — махнул рукой бывший фельдфебель. — Я уже говорил: расстался о ними перед отъездом на фронт и вот уже четырнадцать лет не встречался.
