– Я тоже не собираюсь ничего менять, хочу, чтобы все оставалось, как при Анне Андреевне.
– У Анюты всегда был хороший вкус, умела уют наводить.
– Я думаю, это у нее в крови, – накрывая на стол, заметила Марфа.
– И не говорите. Виельгорские – это вам не кухаркины дети! – подхватил Пухов. – Они всегда умели держаться благородно. И дом благородно вели.
– Как верно вы сказали! Анна Андреевна всегда держала себя исключительно благородно. Что бы ни случилось!
– Ее жильцы бабой Нюрой, помнится, кликали. Я все думал: «Какая же она баба?» Она женщина тонкая и благовоспитанная! Уж никак не баба!
Марфа кивнула и вспомнила, как однажды спросила у подруги, не обижается ли она на «бабу Нюру». Анна Андреевна тогда весело рассмеялась и сказала: «Раз людям так удобно, пусть зовут, как хотят».
– Они же привыкли до самой старости Светками да Любками быть. Неужто кого-то по имени-отчеству величать станут? Это даже унизительно как-то. Бабы Вали куда понятнее.
Иван Анатольевич аккуратно пристроил свою кепку на соседний стул, пригладил волосенки и, улыбаясь, сказал, что они с Анютой любили чай с сушками пить.
– У меня тоже сушки есть. Хотите?
– С удовольствием, милая… Как вас по батюшке?
Только тут Марфа поняла, что даже не представилась.
– Меня Марфой зовут.
– Да что вы? – радостно изумился Иван Анатольевич. – У меня бабушку так звали! Вы на нее совсем не похожи, разумеется. Но имя! Гордое такое имя! Для сильных женщин! Марфа Посадница! Вы, наверное, тоже сильная и гордая!
Марфа пожала плечами, но ей было приятно. Сильная и гордая! Звучит, однако!
– Анюта тоже была женщиной неординарной, – продолжал Иван Анатольевич, аккуратно и бесшумно размешивая ложечкой чай. – Вот вы сказали, что были ее подругой. Другой бы удивился и не поверил – между вами такая разница в возрасте, – а я сразу понял: так и было. Анюта притягивала к себе людей. Вот взять, к примеру, меня. Уж и не виделись вроде давно и живем далековато, а я все думал о ней, мечтал встретиться, поговорить.
Марфа подхватила:
– С ней было очень интересно. Она все понимала, никогда не спорила, не изображала ментора. Анне Андреевне о чем угодно можно было рассказать, даже о… неприятном. Она не осуждала. Жалела и уговаривала не расстраиваться. Верила, что все можно исправить.
Марфа почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, встала и отошла к плите, будто бы проверить, не сгорит ли чего. На плите ничего не стояло. Она быстро сморгнула соленые капли и вспомнила, что у нее есть еще коробка ассорти.
– Как вы верно сказали: никогда не осуждала, – тихо сказал Иван Анатольевич и деликатно откусил кусочек сушки. – За это ее и любили все. Критиканов у нас всегда хватало, а для понимания и сочувствия доброта нужна. Сейчас доброты мало. У Анюты она была. Настоящая.
Он сказал это как-то так, что Марфа посмотрела на него внимательнее. С виду дедок как дедок. Курточка, кепочка, плешка. Но рубашка чистая и хорошо отглаженная, а брюки, что удивительно, со стрелками. Кто сейчас отпаривает стрелки? Аккуратный дедушка, симпатичный даже. И неглупый. Говорит хорошо. И сразу видно, что Анну Андреевну действительно любил. Вон как переживает.
Она почувствовала сильное желание его подбодрить и спросила:
– Расскажите об Анне Андреевне, что помните, а я вам еще чайку подолью.
Иван Анатольевич посветлел и застенчиво улыбнулся.
– Да вам, наверное, скучно будет слушать про прошлое.
– Отчего же? Вовсе нет. Анна Андреевна про себя рассказывала мало. Больше про семью, про Виельгорских.
– Она всегда скромницей была. И в детстве, и в девушках. Другие все бойкие. Как же, везде сплошь строители коммунизма! Не до политесу! А Анна – нет! Не роняла себя! Я в нее в юности влюблен был, как и многие. Но… не срослось. Для Анюты я всегда был только другом. Увы. Женился на другой, прожил неплохую жизнь, но, знаете, всегда представлял: что, если бы со мной была она? Жена давно умерла, детей нам бог не дал, а теперь и Анюты не стало. Может, нехорошо так говорить, но я только сейчас почувствовал себя по-настоящему одиноким.
Понимая, как тяжело старому человеку, Марфа постаралась перевести тему и спросила, как они познакомились, как дружили в детстве.
Пухов благодарно улыбнулся, стал рассказывать и через несколько минут уже весь светился от радости, вспоминая счастливую пору. Глядя на него, Марфа тоже почувствовала какой-то прилив хорошего настроения и все подливала чай гостю и себе, проглатывая одну конфету за другой.
Особенно интересным был рассказ о том, как они с Анютой проводили лето в пионерском лагере, куда всегда вдвоем отправляли их родители, или на даче дедушки Ивана Анатольевича. Марфа заслушалась, когда речь зашла о походах, сборе яблок, ночевках у костра. Она даже пожалела, что не застала пионерской организации и не знала, что это такое – пионерское лето.
– Мой отец художником был. И неплохим. У Анюты одна его работа была. Не знаю, сохранилась ли…
– Одна картина есть, точно. В спальне над кроватью висит пейзаж. Так это ваш отец написал?
– Можно посмотреть? – стесняясь, спросил Иван Анатольевич.
– Да, конечно! – воскликнула Марфа.
