Мне много раз доводилось видеть похороны и даже участвовать в похоронных процессиях. Мимо нашего дома на Семерке плыла, покачиваясь на выбоинах в краснокирпичной мостовой, выкрашенная черным лаком полуторка с откинутыми бортами, в кузове которой на блестящих еловых лапах и охапках пахучей туи стоял обтянутый ситцем гроб, – за машиной брели родные и близкие, в спины которым дышали полупьяные музыканты во главе с Шопеном, Вагнером и Чекушкой, выдувавшим из своей мятой трубы божественно печальные звуки…
Но вот так, лицом к лицу, я впервые столкнулся со смертью, когда вскоре после похорон прекрасной Магилены ко мне с жалкой улыбочкой ни с того ни с сего приблизился сумасшедший Тихий Коля с золотым яблоком на ладони и вдруг упал и умер, уронив яблоко в алую пыль Семерки – оно покатилось к охваченному ужасом юноше…
И что?
Конечно же, я спотыкаюсь о четвертую ступеньку.
Умерла Магилена. Умер Тихий Коля. Умер Макс.
А яблоко – катится…
Поздним июльским вечером 1919 года на мощеной дороге, ведущей от леса к фольварку, показался белобрысый костлявый подросток с сапогами в руках. Ступив на тесаные камни, он надел сапоги и прибавил ходу.
Его полотняная рубаха потемнела от пота, а штаны из чертовой кожи на коленях были украшены черными заплатами.
Но старуха ничего этого не видела – ни багрового солнца, садившегося за ее спиной, ни бумажки, скрученной в трубочку и торчавшей из кулака мальчика, ни потемневших от усталости голубых глаз подростка.
Она сидела в кресле, сплетенном из ивовых прутьев и камыша, и курила трубку, а рядом с нею на выгоревшей траве лежал огромный черный пес.
Собака подняла голову и тихонько зарычала, когда подросток подошел ближе, но старуха сказала: «Нет», и пес замолчал.
Мальчик знал, что старуха слепа, поэтому, поздоровавшись, развернул записку, которую ее праправнук набросал на обратной стороне какой-то квитанции, и прочитал вслух: «Вчера Татьяна родила хлопчика».
Старуха встала, сунула трубку в карман и сказала:
– Ну пойдем.
Мальчик устал и проголодался, но не стал перечить старухе, хотя до деревни, где Татьяна родила хлопчика, было почти двадцать верст пути.
И все эти двадцать верст они проделали без передышки.
Впереди бежала собака, за нею широко шагала старуха, рядом трусил мальчик. Он боялся, что их остановят вооруженные люди, что в темноте они собьются с пути, что старуха умрет, не выдержав долгого пути, и ему придется тащить на себе ее остывающее тело…
Когда вдали показались гонтовые крыши деревни, старуха вдруг остановилась.
– Слышишь? – Она подняла палец. – Это Земля гудит. До-диез. При вращении Земля издает звук до-диез.
Мальчик ничего не слышал, кроме биения своего сердца, и он не знал, что земля вертится, и что такое до-диез – этого он тоже не знал, но кивнул.
На рассвете старуха перешагнула порог дома, где жила роженица, и ее подвели к младенцу, лежавшему в лубяной колыбели. Провела рукой по лицу новорожденного и сказала:
– Мужчина.
– Василий, – сказал Иван, ее праправнук, который стоял рядом, опираясь на костыль. – Василием назовем.
Старуха выпила кружку самогонки, съела кусок хлеба с солью, закурила трубку и отправилась в обратный путь. На этот раз ее сопровождала только собака.
Осенью на фольварк нагрянул красный кавалерийский эскдарон.
По приказу командира кавалеристы обыскали конюшню, хлев, ригу, сараи, но перед хозяйским домом остановились в нерешительности – здание от крыши до крыльца было заткано плотной густой паутиной. Когда командир шашкой прорубил в паутине вход, бойцы сняли шапки и ступили во тьму, часто крестясь и вздрагивая.
На кровати в спальне они нашли иссохшее тело старухи, сжимавшей зубами прокуренную трубку, а на полу – иссохшее тело черного пса, уронившего голову на лапы.
Красные кавалеристы похоронили старуху на маленьком семейном кладбище, дали залп из ста сорока винтовок и помчались к лесу, безмолвные и голодные, и каждый из этих ста сорока мужчин чувствовал, что стал свидетелем чего-то значительного, может быть великого, хотя выразить их чувства слова не могли, а мог только тот грозный звук, который при вращении издает Земля…
Старуха много лет жила одиноко, далеко от родни, никого в гости не приглашала, ни к кому не напрашивалась, поэтому о ее смерти узнали не сразу. Лишь следующей весной пастухи сообщили, что в ее доме кричат вороны и ночуют сойки, а на семейном кладбище прибавился холмик. Летом, когда на дорогах не стало вооруженных людей, мужчины поставили на ее могиле крест.
А через несколько лет судьба семьи изменилась.
Умер праправнук старухи – Иван Григорьевич Буйда, который служил рядовым в 115-м пехотном Вяземском генерала Несветаева полку, в боях под Сморгонью был тяжело ранен и 20 июня 1916 года уволен из армии по состоянию здоровья. Спасаясь от голода, его вдова Татьяна посадила детей в телеги, сунула несколько золотых немецких марок за щеку, обрез под юбку и отправилась на юг, куда перебрались соседи и родственники, устроившиеся на Украине, в Донецкой области, неподалеку от Доброполья. Там они пережили еще один голод.
