Ее сын Василий – мой отец – попал в тридцать девятом в Борисовское кавалерийское училище, которое через два года было преобразовано в танковое. В июне сорок первого курсанты училища несколько дней держали оборону близ переправы через Березину, неподалеку от Толочина. Отец говорил, что они все погибли бы, не подоспей им на помощь полковник Яков Крейзер с его мотострелковой дивизией.
8 июля 1941-го Толочин был захвачен танками генерала Вальтера Неринга, а вскоре в местном гетто были уничтожены евреи, то есть каждый пятый житель города.
После выхода из окружения отца направили в Саратов, в танковое училище. Потом была война, снова война, а после войны – лагерь «ее» литера «л» Сталинградгидростроя, «бериевская» амнистия в пятьдесят третьем, переезд в русскую Прибалтику – в Калининградскую область, где через год в семье появился сын.
А в самом конце шестидесятых к нам приехала бабушка – Татьяна Кондратьевна.
Она-то и рассказала мне о слепой старухе, черной собаке и красном кавалерийском эскадроне, обнаружившем иссохшее тело хозяйки фольварка, которое было похоронено на семейном кладбище в лесу.
– А откуда крестьянка знала про до-диез? – спросил я.
– Наверное, в школе училась, – сказала бабушка. – У поляков. Или в монастыре.
– Я своими глазами видел бумагу, – сказал отец, – в которой черным по белому было написано, что слепая была крещена в 1794 году. А соседи говорили, что в 1812-м она видела Наполеона. Французский император вошел в церковь, где крестили ее первенца, снял треуголку, отвесил ей поклон и взял младенца на руки. Но тогда она была зрячей и красивой.
Однако ее имени ни бабушка, ни отец не смогли вспомнить: то ли Янина, то ли Анна…
В истории нашей семьи слишком много легенд, чтобы я поверил в байку про Наполеона.
Лишь позднее я узнал, что Наполеон действительно был в Толочине в те ноябрьские дни 1812 года, когда русский авангард под командованием генерала Карла Ламберта захватил Борисов и мостовое прикрытие на Березине, через которую собирались переправляться французы.
Через десять лет бабушка умерла, а вместе с нею ушла в глубокую тень и история слепой Анны-Янины.
После смерти родителей я все чаще вспоминаю мою слепую прапрапрапрабабушку, может быть, потому, что моя память – ее последнее пристанище.
Много раз я пытался написать о ней, но не мог довести дело до конца, потому что ничего не знаю об этой женщине.
Она родилась в тот год, когда во Франции казнили Робеспьера, а в Польше Тадеуш Костюшко поднял восстание, после поражения которого его родина подверглась новому, третьему разделу между Пруссией, Австрией и Россией.
Еще в начале XVII века Лев Сапега, Великий канцлер литовский, построил в Толочине школу при коллегиуме иезуитов, больницу для бедных и костел. В начале XIX века базилиане устроили в городе монастырь и школу.
Возможно, Анна-Янина и узнала про до-диез от какого-нибудь ученика или выпускника этих школ, а может быть, училась грамоте в православном Успенском монастыре.
В те годы большая часть земель в Оршанском уезде принадлежала полякам, и не исключено, что Анна-Янина была либо дочерью прислуги, либо женой мелкого шляхтича, владевшего фольварком.
Ее дети, внуки и правнуки участвовали в русско-турецких войнах, во время Крымской войны один из них служил в отряде Липранди, уничтожившем бригаду легкой кавалерии генерала Кардигана, цвет британского дворянства, другой сражался с турками на Шипкинском перевале, ее праправнук, мой дед, – с немцами в первой германской, прапраправнук, мой отец, – с немцами во второй германской.
Она нигде не бывала дальше Толочина.
Даже когда жители окрестных деревень семьями отправились поглазеть на первый поезд, который должен был пройти по проложенной в 1871 году Московско-Брестской железной дороге, она осталась дома.
Центром ее мира был фольварк, окруженный лесами и болотами. Здесь сеяли рожь, лен и гречиху, сажали картофель, держали коров, лошадей, свиней и пчел, варили сыр и пиво, охотились, читали Псалтырь, рано ложились спать…
Люди вроде Анны-Янины обладали знанием, которое сегодня утрачено, кажется, безвозвратно: они понимали и ценили жизнь, идущую
Анна-Янина за всю свою жизнь, за 125 лет, не сделала ничего такого, что стоило бы записи в книге истории. На ее счету нет ни великих подвигов, ни великих злодейств, но назвать ее невидимкой у меня язык не поворачивается. Мне кажется, что она и есть история, ее уток и основа, ее вещество и ее свет, и хотя величие старухи – это величие малых сих, оно той же природы, что величие Наполеона или Ленина.
Она прожила долгую жизнь, пережила множество королей и императоров, героев и злодеев, великие царства и великие смуты, потому что так назначил Господь, неустанно напоминающий нам, что наша жизнь – это и есть единственная доступная нам вечность, та часть вечности, которую мы передаем из поколения в поколение, ничем не гордясь, но и не склонив головы, и живем так, чтобы черт радость не выпил…
