Девушки тоже как могли стали утешать и подбадривать Кондрата, затем, сняв верхнюю одежду, мы перебрались из прихожей в зал, а вскоре из кухни подошла мама Кондрата Ивонна Ульяновна и пригласила всех за стол. Девушки вначале несколько стеснялись в присутствии мамы, но я взял инициативу в свои руки, откупорил коньяк и шампанское, захваченные из бара, мы выпили (все, за исключением Кондрата), и вскоре мне удалось шутками и анекдотами немного развеять грустную атмосферу вечера.
После нескольких рюмок коньяка девчонки стали понемногу осваиваться, разговаривать, шутить; при этом Катюша, периодически бросая быстрые взгляды на Кондрата, тут же отводила глаза; Зоя тем временем с интересом наблюдала за ними обоими и заговорщически мне подмигивала. Мама, поначалу пристально разглядывавшая девушек, постепенно успокоилась, и вскоре убежала хлопотать на кухню, а я стал рассказывать смешные истории из своей армейской службы.
– А почему ты совсем не пьешь? – спросила Кондрата Зоя, в очередной раз поднимая свою рюмку. – А то как-то неудобно получается, Савва нам наливает, а тебе нет.
– Да я это… – замялся Кондрат, – вы извините меня, девчонки, пить совсем не умею, сто грамм выпью, потом плохо себя чувствую, дня два не в форме, мутит, голова болит. А завтра ведь в пять утра вставать, так что если выпью, армия меня наверняка не дождется.
Девушки рассмеялись, а я в подтверждение его слов закивал. Тут вошла мама, она несла на исходящем паром блюде жареную кусками курицу с лапшой.
– Вот-вот, девочки, – поддержала она. – Я тоже ему говорю: «Выпей, Кондрат, сегодня такой день, что ты можешь себе это позволить», а он ни в какую, ну совсем не пьет парень.
– Ладно вам, – перебил ее я, вновь разливая коньяк по рюмкам. – Не пьет и не пьет человек, тут радоваться надо, а не удивляться. Я вместо него выпью, нечего ему баловаться – в ближайшие два года пить не придется.
Бедная мама, она не могла знать, что пить ее сыночку Кондрату сегодня было категорически противопоказано. И Катенька тоже была в пролете: если бы она даже очень захотела переспать с Кондратом, ему бы пришлось найти способ увильнуть от этого, хотя девочка она, надо признать, была довольно привлекательная.
За столом, несмотря на все мои старания, было по-прежнему немного грустно, и чтобы проводы в армию не напоминали поминки, мы включили музыку и потанцевали с девчонками, а чуть позже даже спели все вместе несколько песен. А когда мы вновь сели за стол, – мама опять принесла горячее, на этот раз фаршированные перцы, – я подняв рюмку с коньяком, пожелал Кондрату служить в армии так же достойно, как я служил.
Девушки и Ивонна Ульяновна тут же заинтересовались, ну я и рассказал, как после пяти месяцев службы в стройбате меня комиссовали и отправили домой, а когда мои «однополчане» вернулись со службы, я уже благополучно работал в ресторане. Услышав финал этой истории, мои слушательницы дружно рассмеялись. Словом, я пожелал своему другу пройти службу моим «тернистым» путем. Кондрат, знавший эту историю почти дословно, только вздыхал – ему было ужасно жаль времени, затраченного на службу, а о том, чтобы «отслужить» как я, он не мог даже мечтать.
Кто мог тогда знать, что Кондрата комиссуют после девяти месяцев службы в стройбате, причем из того самого госпиталя (?!), что и меня – ОВГ-367, расположенного в г. Тбилиси; и что он, вернувшись домой, вскоре устроится работать в ресторан – то есть, он-таки почти в точности повторит мой путь. И работать он станет в ресторане барменом – а где вы, скажите мне, видели бармена в 19 лет? (Позже, когда мы, смеясь, рассказывали эту историю в кругу друзей, они отказывались нам верить, столько в ней было интересных и необычных моментов и совпадений. Зато из КГБ откликнулись – эти серьезные дяди почему-то сразу поверили, – и мне пришлось дважды рассказывать мою историю в Конторе Глубокого Бурения, правда, при этом никто из слушавших меня не смеялся и уж тем более мне самому было не до смеха).
Уже после полуночи провожать Кондрата прибыл его старший брат Олег, мой сверстник, он был с женой и маленьким сыном. С их приходом стало заметно веселее, и мы с девчонками пробыли у Кондрата почти до трех ночи. (В течение этого времени, выбрав момент и уединившись с ним на минуту в спальне, я торопливо сделал своему товарищу тот самый последний укол). Затем я на прощание обнял его, извинился за то, что не пойду провожать на призывной пункт (решив, что пусть рядом с ним в эти последние минуты перед разлукой будут только близкие), и мы с девушками откланялись.
Катя жила в общежитие торга, до самых дверей которого мы с Зоей ее проводили, затем я взял девушку под руку и через несколько минут бодрой ходьбы мы поравнялись с моим домом.
– Поднимемся? – не сколько спросил, сколько утвердительно сказал я, Зойка быстро взглянула на меня, затем кивнула устало – рассеянно и мы вошли в подъезд.
