– Не должна, – сказал я, – хотя ее и сделали проклятые капиталисты – итальянцы, до сих пор эта машинка нареканий не вызывала. – И добавил: – Боюсь только, чтобы она не попыталась взлететь и отправиться в родные края, а то, судя по звукам, похоже на то.
Присутствующие рассмеялись, принимая шутку, напряжение первых минут знакомства спало, после еды все немного расслабились; кофеварка перестала, наконец, свистеть, и вся компания, возглавляемая шефом, выйдя из-за стола, стала рассаживаться у стойки. Я сделал несколько чашек кофе и чая – каждому по его вкусу; официантка тем временем убрала со стола, а Матвей Остапович присел напротив меня и стал задавать самые разные вопросы о жизни в нашем районе, о том, чем могут быть недовольны люди – жители района, простые труженики, колхозники, рабочие и мелкие служащие. Затем он стал забирать по темам глубже, коснулся даже философии, и тогда я, сдаваясь, шутливо поднял руки вверх, после чего он перевел разговор на литературу и поэзию, стал перечислять советских и зарубежных писателей и поэтов, при этом он иногда называл имена запрещенных у нас литераторов, спрашивая знакомы ли они мне.
То, что запрещенных литераторов оказалось такое множество, было для меня открытием, и я честно ему в этом признался. Познания мои по сравнению с его собственными оказались, мягко говоря, скудными, но, тем не менее, Матвей Остапович под конец похвалил меня и сказав «спасибо за ужин и за беседу», встал неожиданно легко для своего возраста и пошел на выход, все остальные поднялись со своих мест и направились следом; я вышел на улицу вместе с ними. Уже садясь в машину первого секретаря райкома (Первый по случаю уступил высокой комиссии свою «волгу», пересев в менее комфортабельный «уаз»), Матвей Остапович, задержавшись на секунду, сказал мне:
– Все было сегодня хорошо, замечаний и нареканий нет, только официантку эту в следующий раз видеть не хочу, прошу заменить на другую.
– Будет сделано, – ответил я как солдат. Не спросишь же его, в самом деле, чем эта ему не понравилась, не угодила.
Три машины отъехали одновременно: машина первого секретаря райкома, а также председателей райисполкома и горисполкома, и вереницей направились к гостинице райкома партии, – их хозяевам теперь, в течение десяти ближайших дней, предстояло мотаться по городу и району в обычных «уазиках».
Итак, каждое утро, примерно в районе восьми часов, группа проверяющих приезжала в бар, только уже в усеченном составе – всего пять человек – завтракала, затем отправлялась на работу в райком; другие четверо, как я понял, находились на местах – в совхозах и колхозах практически безвыездно, эти люди даже на ночь не возвращались в райкомовскую гостиницу – то есть, были приняты местными властями на полное довольствие. Примерно через день пятерка в том же составе и ужинала в баре, обедали же всего два раза за весь срок. Никаких гостей эти работники с собой не приводили, вольностей и пьянства не допускали, а Матвей Остапович как-то даже пожурил меня за то, что я дамам вместе с кофе по своему вкусу подал малюсенькие рюмочки, размером с наперстки, с рижским бальзамом. На деликатесы москвичи тоже не налегали, насытились, наверное, этим у себя в столице, поэтому мне приходилось с каждой их трапезой списывать то баночку икры, то балык, то еще что-либо из продуктов, для того чтобы обозначить хоть какое-то движение дефицитного товара, а то по отъезду комиссии директор общепита могла скомандовать сдать остатки на склад, что было бы мне весьма обидно и досадно.
В один из вечеров, в то время когда высокая комиссия ужинала, дверь, ведущая из фойе в бар открылась, и вошел Кондрат. С высоты своего немаленького роста он оглядел присутствующих долгим изучающим взглядом и спросил меня:
– Надолго сие мероприятие, коллега?
– Как ты сюда вошел? – от удивления округлив глаза спросил я его шепотом, зная, что никто из посторонних не может попасть внутрь.
– Сказал охраннику, что я твой напарник, – ответил Кондрат беспечно. Эти же слова слышал Матвей Остапович, который как раз в это время встал, заинтересованный, и подошел к нам.
– Вы не возражаете, если мой напарник войдет и побудет в подсобке? – спросил я его.
– Если он тебе нужен, – ответил Матвей Остапович, – то пусть его, конечно.
