Розвита продолжала гладить его по спине.
— Кто такой Игги? — спросила она.
Феликс взял с тумбочки стакан и сделал пару глотков, кола давно уже выдохлась. Он еще никому об этом не рассказывал. Он скрывал от родителей, от одноклассников, от всех женщин, с которыми когда-либо был, даже от самого себя. Он замалчивал это годами. До тех пор, пока живот Моник не округлился. До тех пор, пока он не пошел на эти курсы и его не начали расспрашивали о детстве. Тогда вдруг со всех сторон натянулось молчание, которым он, сам того не замечая, словно защитной пленкой накрыл образы в своей голове, пока почти полностью не забыл их. Но теперь, измотанный, рядом с Розвитой, которая все гладила и гладила его по спине, он вдруг почувствовал острую потребность говорить, сравнимую с потребностью открыть окно в пыльной комнате.
— Игги был славным мальчиком, — сказал Феликс. — И моим лучшим другом. — Он поставил стакан обратно на тумбочку. По какой-то причине ему захотелось, чтобы обе руки были свободны во время рассказа. — Вообще-то, его звали Игнациус. Но какому одиннадцатилетнему мальчику захочется зваться Игнациусом? — Он откашлялся, чтобы придать бодрости своему сорвавшемуся на фальцет голосу, и начал рассказ. Он поведал Розвите все. Все об Игги и Ежевичном доме.