- О, уже есть сила! - терпеливо сказала Ольга. - А давно ли не мог поднять голову. Здесь применяют необычные методы. Ты пьешь воду, а в ней лекарства. В еде - лекарства, в воздухе - тоже, и они попадают в клетки крови и тела, когда ты пьешь, обедаешь, дышишь, принимаешь ванны. Это лучше всяких таблеток и уколов. Здесь вообще непохожая на другие больница. Особые методы диагностики, особая аппаратура. Все особое.
- У меня иногда такое впечатление, что я тут единственный в своем роде. Ни голоса, ни шороха, ни стука.
- Все сделано, чтобы ты скорее набрался сил. И разве ты не заслужил?
- О, если бы всем давалось по заслугам! Но где взять столько, чтобы всем полной мерой?
Он подумал о товарищах, которые сейчас там, в тундре. У них самая, наверное, запарка, а он - лежит!
- Очень я некстати свалился. Столько работы… - сказал Валентин и тотчас затаился, ожидая, что Ольга может вспылить и наговорить резкостей.
Так и прежде бывало, когда он заводил речь о возвращении в тундру и, значит, о скором расставании. Но Ольга молчала, задумчиво глядя поверх его головы в сторону окна.
Это было необычное окно. Не только потому, что занимало всю стену палаты и не имело переплетов. Оно было непрозрачно, хотя пропускало много света - равномерного, очень устойчивого, вроде бы не зависевшего от того, утро, полдень или вечер на улице. Когда Валентина начинало клонить ко сну, окно словно заволакивалось густой дымкой, и в комнате воцарялся полумрак. Если бы не голубое мерцание вверху, на потолке, то и вовсе было бы темно. Валентин предположил, что выходит окно не сразу на улицу, а в какое-то соседнее помещение, и это позволяет регулировать яркость света.
Сейчас он, однако, не думал об окне. Он встревоженно ждал, как отнесется к его словам Ольга. О том, что произошло в Ленинграде, они еще ни разу не заговорили.
Разрыв, внезапное замужество - и Валентин и Ольга делали вид, что ничего этого просто не было. Но Валентин сознавал, что разговор об этом все равно неизбежен. Он боялся и одновременно хотел такого разговора, и чем крепче чувствовал себя, тем больше хотел.
- Тебя огорчили мои слова? - наконец прямо спросил он.
Ольга виновато улыбнулась.
- Не обижайся, задумалась.
- Но ты не сердишься на меня? - настойчивее прежнего допытывался он.
- Почему я должна сердиться?
- Ну, вот из-за того… ну, что здесь, и больнице, и в возвращении.
Валентин решил, что не имеет права отступать, раз уж разговор начался. Ольга должна знать, что он остался прежним. Пусть в тундре полгода ночь, пусть комары и болота - его место на стройке, и если она любит его, то и ее место рядом с ним.
Ольга не торопилась отвечать. Валентин насупился.
- Ну и как ты теперь?
- Что теперь? - опять не поняла Ольга.
Сейчас бы самое время спросить о главном, но в последний миг у него не хватило решимости.
- Так ты не сердишься?
- А разве на такое можно сердиться? Человек и его дело - как их разделить?
Он понял: Ольга не притворяется, она на самом деле думает так, и это опять ново и прекрасно в ней.
Свидания с Ольгой были ежедневными. Вначале десять-пятнадцать минут - не больше. Потом ограничения сняли: однако Ольга все равно уходила, едва представлялся удобный предлог. Жалеет? Боится чего-то?
Впрочем, вскоре в Ольге словно переломилось что-то. Однажды она засиделась в палате до тех пор, пока Саня своим молчаливым появлением не дал понять, что время позднее. Через день Ольга опять пробыла дольше обычного. Это стало правилом: уходить лишь перед ужином.
Они говорили о всяком - важном и неважном. Но для них и пустяки не были пустяками, потому что напоминали о прежних радостях и огорчениях, размолвках и примирениях. Валентина поражало, что Ольга помнит прошлое лучше, чем он. Когда он сказал об этом, девушка была явно польщена.
- О, я знаю всю твою жизнь! - воскликнула она воодушевленно. - Ты даже не подозреваешь, как хорошо я знаю. Похвальное и непохвальное.
- Откуда же непохвальное? - засмеялся Селянин. - Я всегда рассказывал о себе только хорошее. И я вправду хороший?
Он шутил, но Ольга посмотрела на него с неожиданной грустью. Ему почудилось даже: со страхом.
- Что же ты знаешь плохое?
- Не надо об этом.
Она не хотела отвечать, но это лишь подстегнуло Валентина.
- Отчего же? Нет, если замахнулась, руби.
- Я не вправе судить тебя.
- Почему не вправе? Мы не чужие.
Она опять с испугом посмотрела на него.
- Пожалуйста, не настаивай.
- Но все-таки, что плохое ты вообразила? Или тебе наплели обо мне? Ну!
Ольга вздрогнула, услышав это его «ну!».
- Умоляю, не вынуждай. Не мне судить твои поступки.
Валентин ждал, непреклонный. Он не единожды убеждался на примере других (да и своем тоже), как изворотлива и правдоподобна бывает клевета. Он хотел знать, что беспокоит девушку. Конечно же, беспокоит, иначе она не проговорилась бы.
Чтобы ободрить Ольгу, он обнял ее за плечи, однако девушка высвободилась как-то странно, не то смущенно, не то снисходительно посмотрев на него.
- Почему ты молчишь? - спросил он. - Или увиливаешь?
- Нет, не увиливаю, - едва слышно возразила Ольга. - Ты любил девушку.
