Мерное покачивание «Химеры» на ещё сохранившихся дорогах Шар’ка немного убаюкивало, даже успокаивало, так что через несколько минут Руксус отвлёкся от комиссара и вновь погрузился в свои размышления и чувства. Он увидел так же огоньки разумов других псайкеров, не только людей — и осторожно прикоснулся к ним, пытаясь понять их природу. Колдунов у ксеносов было всего трое, зато вот людей… Руксус быстро понял, что подавляющее большинство из них — простые граждане Империума с подсознательной расположенностью к пси-силам. Они никогда не проходили обучение в Астра Телепатика, и не пройдут. К своему удивлению он так же осознал, что даже здесь, в многомиллионном городе-улье, по крайней мере в радиусе действия его способностей — нет никого, кто мог хотя бы примерно сравниться с ним в потенциале. «Неужели я настолько силён?», рассеянно, без гордости и высокомерия подумал юноша. Эта мысль не вызвала удовлетворения, скорее наоборот. На какие-то мгновения он почувствовал себя бесконечно одиноким.
— Переживаешь? — на плечо легла чья-то тёплая ладонь.
Руксус открыл глаза и поднял взгляд. Альберт тепло улыбался.
— Нет, ничуть. Просто неприветливое это место. Здесь…столько живых душ, Альберт. Намного больше, чем на Сионе. И многие страдают.
Юный псайкер странно посмотрел на Руксуса.
— Ты им сочувствуешь?
Руксус и сам понял, как прозвучали его слова. Внезапно он нахмурился, всерьёз задумался. Альберт не стал дальше допрашивать друга, видя, насколько тот озадачен:
— Я не так силен, как ты, но тоже чувствую что-то. На этой планете действительно много страждущих. Мне кажется…мне кажется, я чувствую их боль и отчаяние даже сейчас. Это просто невероятно. По сравнению с Сионой…
— Тут нет ничего общего с нашим домом, — отрезал Руксус.
«Химеру» тряхнуло. Снаружи раздался грохот орудий.
— Приехали, — оповестил водитель.
Ламерт вышел из бронетранспортёра на прохладный полумрак. От его дыхания сразу вырвалось облачко пара, что сильно удивило молодого гвардейца. Что это? На Сионе снег выпадал только в самых дальних северных краях, ближе к полюсам, был мелким и долго не держался — буквально около месяца. Поэтому большинство теплолюбивых сионцев реагировали на холод как на какую-то природную аномалию.
Ламерт потёр руки, облачённые в тонкие шерстяные перчатки с вырезами, пытаясь разогреться. За его спиной «Химеру» покидали остальные гвардейцы.
— У меня нет культурных слов, — пожаловался Дециус, покидая транспорт. — Здесь слишком темно и холодно. Я даже не вспомню, когда мне в последний раз было так холодно! Уверен, в могиле и то будет теплее.
— Будешь много болтать — очень быстро это узнаешь, — отозвался Торио, вышедший вслед за ним.
Вновь подул промозглый ветер, пробиравший чуть ли не до костей. Сионцам, привыкшим к куда более теплому климату, не выдали ничего утеплительного, кроме тонких перчаток, однако поддерживать тепло кое-как помогало постоянное движение и присутствие поблизости военной техники. Ламерт на несколько секунд приложил ладонь к «Химере» — машина дышала своей собственной жизнью, внутри неё билось настоящее металлическое сердце. Молодому гвардейцу показалось, что он даже чувствует, как оно делает свою работу, качает по всему «телу» кровь-горючее. От всего этого так же отдавало теплом, и солдат подумал, что они несут один и тот же общий долг, служа великому и вечному Империуму Человечества.
Кругом происходила подготовку к грядущему сражению: гвардейцы покидали «Химеры» под звонкие приказы офицеров, отряды огневой поддержки занимали позиции, полковые священники читали последние, предбоевые литании. Где-то с другой стороны улицы слышался рокот танковых колонн и мерные шаги «Часовых». Ламерт нигде не видел артиллерию, но почему-то был твёрдо уверен, что она так же не останется в стороне и точно поможет им в предстоящей схватке. Гвардеец оглянулся.
Город-улей казался чуть ли не на половину уничтоженным, так что молодой солдат испытал облегчение, вспомнив, что почти всё его население было успешно эвакуировано. Конечно, кто-то остался, в основном — семьи нищих из нижних ярусов и подульев, но Ламерт уже пытался свыкнуться с мыслью, что он тоже теперь часть войны, а на ней невозможно спасти абсолютно все жизни. Кто-то обязательно погибнет, кого-то в любом случае придётся принести в жертву на алтарь победы. Оставить сотни, чтобы спасти тысячи и десятки тысяч. Сама эта мысль вызывала у Ламерта внутреннее непередаваемое отвращение, но он старался бороться с этим.
«И вообще, о чем я думаю? Мне бы теперь самому выжить».