— А что еще делать, парень? Предлагаешь сбежать? Нет уж, спасибо, не мой вариант. Становится преступником, за которым, возможно, будет охотится даже Инквизиция — выбор идиота, которому совсем уж не хочется жить. Я же, пожалуй, задержусь здесь ещё ненадолго. Насколько возможно.
Руксус встал, подошел к изголовью кровати, на которой разлёгся Илиот.
— И что, что мы псайкеры? Мы не перестаем от этого быть людьми.
— Руксус, пожалуйста, прекрати… — начал Каме, но Илиот его прервал:
— Ты это мне пытаешься объяснить, парень? Выйди-ка за дверь и скажи Стражам Веры, что ты такой же, как они, и посмотри на их реакцию. Выбор уже сделан за тебя, парень. Тот кто родился уродом — уродом навсегда и останется, кто бы что ни говорил. Знаешь, до какого-то момента и я наделся на чудо. Что это всё ошибка, что пройдет день или два, — и меня выпустят отсюда, вместе со старшей сестрой. Однако едва ей исполнилось тринадцать, из неё сделали астропата, лишили зрения и забрали куда-то из сектора. С тех пор я о ней вообще ничего не слышал. Человеческий рок непреодолим, парень, и ты меня не переубедишь. Лучше смирись как можно раньше, и подумай, как выжать из своей короткой жизни максимум. Нам, мутантам, на большее надеяться нечего.
— Ты меня раздражаешь, — Руксуса трясло от злости. — То, как легко ты сдался, выводит меня из себя.
— Ну давай, ударь меня тогда. Чего же ты ждешь? Нам всем подыхать на потеху другим, паренёк. Правда в своё время сделала больнее, чем ты когда-либо сможешь.
Марианна встала и мягко приобняла Руксуса со спины.
— Успокойся, пожалуйста. Разве ты не видишь, насколько сильно он отчаялся? Ты уже ничего с этим не сделаешь.
— Она со временем утянет вас всех. Впрочем, хватит пока фактов. Вы как хотите, а я пожалуй подремлю. Не выспался что-то.
Перевернувшись на другой бок он действительно через несколько минут уснул. После этого повисло недолгое гнетущее молчание, в котором каждый предавался своим мрачным мыслям. В какой-то момент Руксус поднял взгляд и понял, что почти все согласны со словами Илиота. Все, кроме Марианны. Лишь её глаза выражали хоть-какую не согласность, но и в них мальчик заметил сильные сомнения. Что ж, уже что-то. Хотя бы один не желает опускать руки так легко и просто смириться с судьбой.
Руксус повернул голову к окну, посмотрел на охваченный мятежом родной город. Искренняя человеческая ненависть витала над ним, подобно смертельно опасному ядовитому облаку. В этих едких испарениях мальчик мог чётко ощутить ненависть к псайкерам. Ненависть к
«Ничего, мы ещё посмотрим. Я ни за что не смирюсь, не сдамся. Вам меня не сломить. Я такой же человек, как и вы. Родится псайкером — не мой выбор. Я не выбирал себе такой судьбы. Но у меня так же есть право на жизнь, как и у вас. Я ни за что не сломаюсь, не помру на потеху другим, никогда. Ни за что»…
Он повторял это словно мантру, пока не услышал сзади глухие голоса. Остальные начали знакомиться с Альбертом.
Потом на край утеса вышла верховная настоятельница и одной только своей силой, в одиночку, обрушила целый склон.
К вечеру раненным стало немного лучше. Кассандра продолжала невольно шипеть при каждом неловком движении раненной кистью, Уилл по-прежнему воздерживался от любых резких движений, а Стоун предпочитал только сидеть, — но они хотя бы были живы, в отличие от Карла и многих других своих коллег.
Стоун неторопливо делал крохотные глотки из своей личной фляжки, поглядывая за игрой. Уилл, Гектор, Нортон и Анна сидели полукругом, перекидываясь картами и негромко разговаривая. Время от времени даже звучали шутки, вызывающие напряженные улыбки. Так последние оставшиеся в живых охранники мануфакторума старались отвлечься от терзающих их голову невеселых мыслей.
То, что они последние выжившие, узналось около двух часов назад, когда их коллега по имени Вито по связи объявил о том, что второй склад пал. Его не успели закрыть, и все охранники, пытавшиеся до него добраться, погибли. Перед смертью Вито попросил во что бы ты ни стало защитить последний склад, после чего раздался красноречивый треск.
За узкими стеклами уже сгущались сумерки, и колоссальная металлическая дверь склада хранила странное, тягучее молчание, однако если приложить к ней ухо, можно было услышать суету сотен людей. Иногда раздавались крики, какие-то мольбы, глухой хруст. Не нужно было быть мудрецом, чтобы понять, что бунтующие продолжали творить самосуд — только уже в своих собственных рядах.
В какой-то момент Стоуну надоело просто сидеть и предаваться мрачным мыслям. Кое-как поднявшись на раненной ноге, он проковылял в сторону играющих.
— Ну, кто побеждает? — постаравшись сделать голос максимально непринужденным, спросил десятник, усаживаясь рядом.