Реборн перевел взгляд с виноватого Юстаса на отца:
– Ты отрекаешься от меня?
– Сними фамильную печать.
Под редкие крики чаек Реборн вернул меч в ножны, под плач чаек взялся за перстень. Он носил его, никогда не снимая, только во время боя перемещал с правой руки на левую, чтобы тот не отбил пальцы. Ненадолго задержав в руках, Реборн в последний раз взглянул на него: чистое серебро, на боку стройными буквами выбит девиз дома Блэквудов: «Бойся наших клыков», а венчал перстень непроглядный черный опал. Только у первенца, наследника, имелся черный опал, Кассу достался оникс. Глава дома – король – носил перстень с черным бриллиантом посередине.
– Теперь он снова твой, – сказал Реборн, бросив перстень к ногам отца. Сир Торвальд Стронхолд отделился от красной массы и поднял перстень. Вскоре тот оказался в руках Бернада, – Отпусти Юстаса.
– А вот это, думаю, невозможно, – ответил Бернад, – Иначе какой же это подарок? Сир Торвальд.
Красный шлем приставил острие клинка к животу Юстаса и тот беспомощно взглянул на своего воспитанника – Реборна, с которым он провел почти всю свою жизнь.
– Отпусти Юстаса, иначе я дам знак Восточникам.
– Если ты это сделаешь, то потеряешь все. Кажется, так ты мне сказал? Ну и куда делась твоя рассудительность, сын?
– Кажется, только что ты от меня отрекся.
– Это да, оговорился. Но я не уйду без крови. Если ты думаешь, что оставишь за собой последнее слово, то ты дурак.
Реборн повернул голову в сторону сира Родерика, излучавшего крайнюю твердость и воинственность, но почему-то все же затаившего дыхание. Воздух только вошел в легкие, как Реборн услышал голос Юстаса:
– Не надо, мой король, – сказал Юстас и лицо его озарила улыбка, – Мы не проживем дольше, чем нам отведено. Я был счастлив вести вас по жизни. Помните обо мне. Правьте достойно.
С этими словами Юстас подался вперед, напоровшись на острие клинка. Алое пятно крови выступило на его чреве, смочив и белую рубаху и расшитый зелеными лилиями молочный жилет. В мгновение вздоха подул промозглый бриз, начав хлестать по щекам. Он был настолько колким, что заставлял слезиться глаза. В глазницах небесного жеребца потухла звезда и Жница, что отбирает, приняла свою жертву на скале Отречения.
Реборн в пылу гнева обнажил свой меч и подался вперед. На его плечо вдруг легла тяжелая рука, одернув его назад:
– Он сделал свой выбор, мой король, – послышался голос Вердана Торелли над его ухом, – Не надо.
Повернул голову, Реборн взглянул на плечо. Правая рука десницы лежала на стали вороненых лат, одним-единственным пальцем сдерживая его ярость. В этот палец Вердан Торелли вложил все: силу, зоркость и верность. Выглядело это до одурения странно, Реборн на секунду растерялся, не решаясь преодолеть храбрость одинокого пальца.
– Не смей возвращаться в Глаэкор, – отрезал Бернад, переступая через бездыханное тело Юстаса, – Отныне это не твой дом, и я тебе не отец. Увижу тебя на моей земле – выпущу кишки.
Отец ушел. За ним последовали красные шлемы, увлекая за собой плащи, а потом протрубил горн. На пляжах началась суета, солдаты, моряки и рыцари всходили на корабли, что-то громко крича и переругиваясь между собой. Уносили раненых. Еще долго Реборн возвышался над телом Юстаса, пока черные корабли покидали гавань. Те неумолимо приближались к горизонту, смешавшись вскоре с розовыми парусами Восточников. Прежде чем окончательно поравняться с закатом, они прошли мимо них, словно нитка сквозь игольное ушко. Прошло лишь мгновение, и смоляные фрегаты окончательно исчезли за линией моря. К тому времени ночь покрыла землю и всю столицу вместе с Шахматным замком. На небо взошел вороной жеребец, выставив вперед свои серебряные копыта – без взгляда и без сердца, он вновь начал скакать по полотну ночи, увлекая за собой судьбы людей.
Возвращался Реборн с тяжелым сердцем. Отец так и не обнажил своего меча, но разрезал его душу до самых костей. Он знал, что рана эта будет сопровождать его до самой смерти.
Повсюду горели факелы. Столица оживала. Корабли Восточников заполняли гавани, приставая к причалам. Столица наводнилась гостями, и, не способная вместить всех, принимала их прямо на пляжах. Бронзовокожие воины купались в морской пене волн, удивляясь множеству мелких водорослей, горящих синим холодным огнем. Близилась зима и пляжи вспыхнули голубым светом, приливные волны горели изнутри, сквозь толщу воды. Гости разводили огромные костры, то тут, то там видневшиеся на пляжах, огромные быки, свиньи и всякая дичь крутились на вертелах, наполняя животы. Восточники отмечали победу так и не свершившегося боя.