– Честно говоря, я думал стоит ли все это стольких усилий, и не забрать ли армию, оставив Теллостос кусать собственный хвост, но потом…
– …потом до тебя-таки дошло, что после этого нас объявят обмочившимися трусами. Не смей! Не смей даже заикаться об этом! – Бернад молотил поверхность стола ладонью, соревнуясь с прочностью древесины. Реборн был готов поклясться, еще мгновение, и она пойдет трещинами.
У него всегда была тяжелая рука. В то лето, близились пятнадцатые именины, кузены подбили Реборна прогуляться до любвеобильных прачек на Охотничьих Холмах. Быстрые воды блестели солнечной чешуей, братья наперебой делились своими победами. Реборну хвастаться было нечем – он еще не был с женщиной, а после встречи с копытом коня уже год как не просыпался по утрам от налитых чресел. Но тогда закралась надежда… Что, если обнаженная грудь молодой девицы пробудит в нем былое юношеское смятение? Какой опрометчивый шаг… Он был еще слишком юн, чтобы быть осторожным. Тот день лежал осколком льда на дне души и никогда не таял, будто это было вчера. Нечеловеческий хохот еще вчерашних мальчишек, свои потные волосы, прилипшие ко лбу… Или это были слезы, смочившие ладони и лицо? Тело трясло от гнева и обиды, а они все смеялись и смеялись, ведь плоть его так и не восстала. Прачки с визгом разбежались, когда Реборн, ослепленный гневом, накинулся на толстого Магнуса. Когда его увидел отец, с разбитой губой и рассеченной напрочь бровью, то избил практически до полусмерти. Он бил и бил, пока Реборн почти не ослеп от крови и слез. Взяв сына за шкирку, словно нашкодившего котенка, Бернад потащил того в храм и бросил на пол прямо под ноги Великому Воину. Его слова навсегда врезались в память: «Посмотри на себя! Сопли и слезы! Ты похож на визжащую свинью, которую ведут на убой, а не на моего сына! У тебя между ног, что, щель, чтобы так рыдать?! Посмотри! Посмотри на него! – собрав за затылке волосы, Бернад до боли их сжал и резко запрокинул Реборну голову, сверху взирал молчаливый лик Великого Воина. В грубом шлеме, со щитом в одной руке и мечом в другой, – Он не спросит у тебя, сколько сук ты отымел за свою жизнь! Он спросит, как крепко ты держал свой меч. И для чего ты его держал, ради кого! Утрись. И снова будь моим сыном».
С тех пор отец больше никогда не поднимал на него руку. Любой другой на его месте вычеркнул бы сына из своей жизни, но не Бернад. Он был единственным, кто принимал Реборна открытой книгой, без косых взглядов, упреков, жалости, подозрений или презрения. За это принятие Реборн однажды сложит голову, он понимал, и его вполне устраивал такой исход. Зависимость от отца была слишком сильна, и с ней невозможно было что-то поделать. Глубокая, незаживающая рана, ежесекундно напоминающая ему о месте в этом мире, заставляла идти туда, куда укажет перстень короля. Он чувствовал себя псом, которого спускают с цепи на врагов. Наверняка, так считали и все остальные.
– Они думают, король Бернад только и умеет сидеть на рудниках да ковать свое железо. Что у него вместо головы оловянный ковш, – король Бернад постучал грузным кулаком себе по голове, – Но даже своим ковшом я понимаю, как волк догоняет зайца. Они получат свою королеву! Коронация должна пройти до того, как объявятся самозванцы, у которых вместо крови Фаэрвиндов течет дешевое разбавленное вино, и потребуют престол.
Реборн ущипнул переносицу большим и указательным пальцем и устало прикрыл глаза. От этого разговора у него разболелась голова. Он даже не спрашивал, что будет после коронации, отец просто поставил его перед фактом. Усталый взгляд встретился со свирепым.
– Не смотри на меня так! Не я источник всех твоих бед! – Бернад прорезал воздух ладонью, словно клинком. Реборн не выказывал недовольства, но Бернад слишком хорошо знал сына – не смея ему перечить, тот молча варился в собственной ненависти, – Уж помяни мое слово, Реборн, сразу найдутся те, кто поможет им заграбастать корону, помяни мое слово! Объявится вместо девки тот, у кого спереди болтается хрен и тогда все станет намного сложнее. Пока что страна любит свою пшеничную вдову, ей лояльны лорды. А говорят, не поймать сразу двух зайцев.
– Тут больше двух зайцев, – скривился Реборн, – И у всех вонючее мясо.
– Брось. Итог стал понятен когда первая шлюха вспорола горло твоему солдату.
– Думаешь, я совершил ошибку, оставив ее в живых?
– Следовало перерезать всех сразу, пока они не начали ложиться в постели с вилами. Но дело сделано. Ошибся ты или нет – не важно. Расхлебывать все равно тебе. Я не могу дать людей, чтобы удержать столицу, что говорить о целой стране.
– Отец… ты знаешь, я ведь хочу надеть красный шлем.
– Присягнуть на верность королю, отказаться от наделов, жены… и от трона, – Бернад медленно встал с места, поправляя замшевые полы камзола, – Это, конечно, все похвально. Доблесть северянами всегда ценилась… но не в твоем случае. Что эти твои красные щетки?
– Это называется султаны.
Реборн поджал губы и они мигом обескровились.