Психоанализ детских страхов полностью

Мы гуляем перед домом. Он очень весел, и, когда он беспрестанно скачет туда и сюда, словно лошадь, я спрашиваю: «Послушай, кто, собственно, лошадь в омнибусе? Я, ты или мама?»

Ганс (сразу). Я, я – молодая лошадь.

Когда во время самой сильной тревоги он испытывал страх при виде скачущих лошадей и спрашивал меня, почему они это делают, я, чтобы его успокоить, сказал: «Знаешь, это молодые лошади, которые скачут, как мальчишки. Ведь ты тоже скачешь, и ты – мальчик». С тех пор при виде скачущих лошадей он говорит: «Это верно, это молодые лошади!» Поднимаясь в свою квартиру по лестнице, я почти машинально спрашиваю: «Ты играл в Гмундене с детьми в лошадку?»

Он. Да! (Задумчиво.) Мне кажется, что я там получил мою «глупость».

Я. Кто был лошадкой?

Он. Я, а Берта была кучером.

Я. Быть может, ты упал, когда был лошадкой?

Ганс. Нет! Когда Берта сказала: «Но!» – я быстро побежал, почти поскакал[25].

Я. А в омнибус вы никогда не играли?

Ганс. Нет, в обычные телеги и в лошадку без телеги. Ведь когда у лошадки есть телега, она может бегать и без телеги, а телега может оставаться дома.

Я. Вы часто играли в лошадку?

Ганс. Очень часто. Фриц (как известно, тоже сын домохозяина) однажды тоже был лошадкой, а Франц кучером, и Фриц так быстро бежал, что однажды наступил на камень, и у него пошла кровь.

Я. Может быть, он упал?

Ганс. Нет, он опустил ногу в воду, а потом обернул ее платком[26].

Я. Ты часто был лошадью?

Ганс. О да.

Я. И там ты получил «глупость».

Ганс. Потому что они всегда говорили: «Из-за лошади» и «Из-за лошади» (он подчеркивает это «из-за»); и, наверное, потому, что они так говорили: «Из-за лошади», я и получил «глупость»[27].

Некоторое время отец тщетно исследует другие пути.

Я. Они что-нибудь рассказывали о лошади?

Ганс. Да!

Я. А что?

Ганс. Я это забыл.

Я. Может быть, они что-нибудь рассказывали о пипике?

Ганс. О нет!

Я. Там ты уже боялся лошадей?

Ганс. О нет, я совсем не боялся.

Я. Может быть, Берта говорила о том, что лошадь…

Ганс(прерывая). Делает пи-пи? Нет!

10 апреля я продолжаю вчерашний разговор и хочу узнать, что означало «из-за лошади». Ганс не может вспомнить; он знает только, что утром несколько детей стояли перед воротами дома и говорили: «Из-за лошади, из-за лошади». Он сам тоже там был. Когда я становлюсь настойчивее, он заявляет, что дети вовсе не говорили: «Из-за лошади» – и что он неправильно вспомнил.

Я: «Ведь вы часто также бывали в конюшне и, наверное, говорили о лошади?» – «Мы ничего не говорили». – «О чем же вы разговаривали?» – «Ни о чем». – «Вас было так много детей, и вы ни о чем не говорили?» – «Кое о чем мы уже говорили, но не о лошади». – «О чем же?» – «Теперь я этого уже не знаю».

Я оставляю эту тему, потому что сопротивление явно слишком велико[28], и спрашиваю: «Тебе нравилось играть с Бертой?»

Он. Да, очень нравилось, а с Ольгой – нет; знаешь, что сделала Ольга? Грета там наверху однажды мне подарила бумажный мяч, а Ольга его разорвала. Берта никогда бы не разорвала мяч. С Бертой мне очень нравилось играть.

Я. Ты видел, как выглядит пипика Берты?

Он. Нет, но я видел пипику лошади, потому что я всегда бывал в конюшне и там видел пипику лошади.

Я. И тут тебе стало интересно узнать, как выглядит пипика у Берты и у мамы?

Он. Да.

Я напоминаю ему, что однажды он пожаловался на то, что девочки всегда хотят посмотреть, как он делает пи-пи.

Он. Берта тоже всегда смотрела… (совершенно без обиды, а очень удовлетворенно), часто. В маленьком саду, там, где редиска, я делал пи-пи, а она стояла перед воротами дома и смотрела.

Я. А когда она делала пи-пи, ты смотрел?

Он. Она ходила в клозет.

Я. И тебе было любопытно?

Он. Я же находился внутри клозета, когда она там была.

(Это верно; однажды хозяева рассказали нам об этом, и я вспоминаю, что мы это Гансу запретили.)

Я. Ты ей говорил, что хочешь войти внутрь?

Он. Я сам входил, потому что Берта разрешила. Это ведь не стыдно.

Я. И тебе нравилось видеть пипику?

Он. Да, но я ее не видел.

Я напоминаю ему сон в Гмундене: что за фант у меня в руке и т. д., и спрашиваю: «Ты в Гмундене хотел, чтобы Берта велела тебе сделать пи-пи?»

Он. Я никогда ей этого не говорил.

Я. А почему ты никогда ей этого не говорил?

Он. Потому что я никогда об этом не думал. (Прерывая себя.) Когда я обо всем этом напишу профессору, «глупость» очень скоро пройдет, правда?

Я. Почему ты хотел, чтобы Берта велела тебе сделать пи-пи?

Он. Не знаю. Потому что она смотрела.

Я. Ты думал о том, что она дотронется рукой до пипики?

Он. Да. (Переводя разговор на другую тему.) В Гмундене было очень весело. В маленьком саду, где растет редиска, есть небольшая куча песка, там я играл с лопаткой.

(Это сад, где он всегда делал пи-пи.)

Я. А в Гмундене, когда ты ложился в постель, ты трогал рукой пипику?

Он. Нет, еще нет. В Гмундене я так хорошо спал, что совсем не думал об этом. Только на улице…[29] и теперь я это делал.

Я. А Берта никогда не трогала рукой твоей пипики?

Он. Она этого никогда не делала, потому что я никогда ей об этом не говорил.

Я. А когда тебе этого хотелось?

Он. Однажды в Гмундене.

Я. Только один раз?

Он. Да, часто.

Я. Всегда, когда ты делал пи-пи, она смотрела; может, ей было любопытно, как ты делаешь пи-пи?

Он. Наверное, ей было любопытно, как выглядит моя пипика?

Я. Но и тебе тоже было любопытно; только у Берты?

Он. У Берты и Ольги.

Я. У кого еще?

Он. Ни у кого другого.

Я. Но ведь это не так. У мамы тоже?

Он. У мамы тоже.

Я. Но ведь теперь тебе это уже не любопытно. Ты же знаешь, как выглядит пипика у Ханны?

Он. Но ведь она вырастет, правда?[30]

Я. Да, конечно, но когда она вырастет, то все же не будет выглядеть как твоя.

Он. Я это знаю. Она будет такой (то есть такой, как теперь), только больше.

Я. В Гмундене тебе было любопытно, как мама раздевалась?

Он. Да, и у Ханны, когда ее купали, я видел пипику.

Я. И у мамы тоже?

Он. Нет!

Я. Тебе противно, когда ты видишь мамины панталоны?

Он. Только когда я увидел черные, когда она их купила; тогда я плююсь, но, когда она их надевает или снимает, я не плююсь. Я плююсь потому, что черные панталоны такие же черные, как люмпф, а желтые – как пи-пи, и тогда я думаю, что должен сделать пи-пи. Когда мама носит панталоны, я их не вижу, ведь у нее сверху платье.

Я. А когда она снимает платье?

Он. Тогда я не плююсь. Но когда они новые, они выглядят как люмпф. А когда они старые, краска сходит, и они становятся грязными. Когда их купили, они совсем чистые, а когда они дома, они уже сделались грязными. Когда их купили, они новые, а когда их не купили, они старые.

Я. Значит, от старых тебе не противно?

Он. Когда они старые, они ведь намного чернее, чем люмпф, правда? Они немножко чернее[31].

Я. Ты часто бывал с мамой в клозете?

Он. Очень часто.

Я. Тебе там было противно?

Он. Да… Нет!

Я. Тебе нравится быть рядом, когда мама делает пи-пи или люмпф?

Он. Очень нравится.

Я. Почему так нравится?

Он. Я этого не знаю.

Я. Потому что ты думаешь, что увидишь пипику?

Он. Да, я тоже так думаю.

Я. Но почему в Лайнце ты никогда не хочешь идти в клозет?

(В Лайнце он всегда просит, чтобы я его не водил в клозет; однажды он испугался шума воды, спущенной для промывки.)

Он. Наверное, потому, что создается шум, когда спускают воду.

Я. Ты этого боишься?

Он. Да!

Я. А здесь, в нашем клозете?

Он. Здесь – нет. В Лайнце я пугаюсь, когда ты спускаешь воду. Когда я в нем и стекает вода, тогда я тоже пугаюсь.

Чтобы показать мне, что в нашей квартире он не боится, он просит меня пойти в клозет и спустить воду. Затем он мне объясняет: «Сначала делается сильный шум, а потом послабее (когда низвергается вода). Когда делается сильный шум, я лучше останусь внутри, когда создается слабый, я лучше выйду наружу».

Я. Потому что ты боишься?

Он. Потому что мне всегда очень нравится видеть сильный шум… (поправляет себя) слышать, и тогда я лучше останусь внутри, чтобы хорошо его слышать.

Я. О чем тебе напоминает сильный шум?

Он. Что в клозете я должен сделать люмпф.

(Стало быть, о том же самом, что и черные панталоны.)

Я. Почему?

Он. Не знаю. Я это знаю: сильный шум звучит так же, как когда делают люмпф. Большой шум напоминает о люмпфе, маленький – о пи-пи.

(Ср. черные и желтые панталоны.)

Я. Слушай, а не имел ли омнибус тот же цвет, что и люмпф?

(По его словам – черный.)

Он (весьма озадаченный). Да!