Психоанализ детских страхов полностью

На следующий день я прошу его повторить еще раз рассказанную вчера историю. Ганс рассказывает: «Ханна приехала в Гмунден в большом ящике, мама в купе, а Ханна в товарном поезде с ящиком, а потом, когда мы были в Гмундене, я и мама вынули Ханну и посадили на лошадь. Кучер сидел на козлах, а у Ханны был прошлый (прошлогодний) кнут, и она стегала лошадь и все время говорила: „Но!“ – и это всегда было весело, а кучер тоже стегал. Кучер совсем не стегал, потому что кнут был у Ханны. Кучер держал вожжи, Ханна тоже держала вожжи. (Мы каждый раз ездили с вокзала домой в экипаже; Ганс пытается здесь привести в соответствие действительность и фантазию.) В Гмундене мы сняли Ханну с лошади, и она сама пошла по лестнице». (Когда Ханна в прошлом году была в Гмундене, ей было восемь месяцев. Годом раньше, к которому, очевидно, относится фантазия Ганса, по прибытии в Гмунден истекли пять месяцев беременности.)

Я. В прошлом году Ханна уже была.

Ганс. В прошлом году она приехала в экипаже, но годом раньше, когда уже она у нас была на свете…

Я. Она уже была у нас?

Ганс. Да, ведь ты всегда приходил, чтобы покататься со мной на лодке, и Ханна за тобой ухаживала.

Я. Но это было не в прошлом году, потому что Ханны тогда еще не было на свете.

Ганс. Да она тогда уже была на свете. Когда она приехала в ящике, она уже могла ходить и говорить: «Ханна». (Она этому научилась только четыре месяца назад.)

Я. Но ведь тогда ее у нас еще не было.

Ганс. О да, тогда она все же была у аиста.

Я. А сколько лет Ханне?

Ганс. Осенью ей будет два года. Но Ханна была тогда, ведь ты это знаешь.

Я. А когда она была у аиста в его ящике?

Ганс. Уже давно, до того как она приехала в ящике. Уже очень давно.

Я. А когда Ханна научилась ходить? Когда она была в Гмундене, она еще ходить не умела.

Ганс. В прошлом году – нет, а раньше умела.

Я. Но Ханна только раз была в Гмундене.

Ганс. Нет! Она была дважды; да, это верно. Я это очень хорошо помню. Спроси маму, она тебе это скажет.

Я. Но это все же не так.

Ганс. Да, это так. Когда она была в Гмундене в первый раз, она умела ходить и ездить верхом, а позже ее нужно было носить. Нет, она только позже ездила верхом, а в прошлом году ее нужно было носить.

Я. Но она ведь только совсем недавно стала ходить. В Гмундене она ходить еще не умела.

Ганс. Да, только запиши это. Я могу очень хорошо вспомнить. Почему ты смеешься?

Я. Потому что ты обманщик, потому что ты прекрасно знаешь, что Ханна только раз была в Гмундене.

Ганс. Нет, это не так. В первый раз она приехала верхом на лошади… а во второй раз… (Явно теряет уверенность.)

Я. Может, лошадью была мама?

Ганс. Нет, настоящая лошадь, в кабриолете.

Я. Но мы ведь всегда ездили в экипаже с парой лошадей.

Ганс. Значит, тогда это был фиакр.

Я. А что Ханна ела в ящике?

Ганс. Ей положили туда бутерброд, селедку и редиску (ужин в Гмундене), и, пока Ханна ехала, она намазывала себе бутерброд и ела пятьдесят раз.

Я. И Ханна не кричала?

Ганс. Нет.

Я. Что же она делала?

Ганс. Сидела там совершенно спокойно.

Я. Она не стучала?

Ганс. Нет, она постоянно ела и ни разу даже не пошевелилась. Она выпила два больших глиняных горшка кофе – до утра ничего не осталось, а весь сор она оставила в ящике, листья от редиски и ножик, чтобы резать редиску; все это прибрала, как заяц, и в одну минуту была готова. Вот была спешка! Я даже сам с Ханной ехал в ящике, я всю ночь спал в ящике (года два назад мы действительно ночью ездили в Гмунден), а мама ехала в купе. Мы все время ели также и в экипаже, вот была потеха. Она вовсе не ехала верхом на лошади (он теперь не уверен, потому что знает, что мы ехали в экипаже, запряженном парой)… она сидела в экипаже. Вот так правильно, но я был совсем один, а Ханна ехала… мама ехала верхом на лошади, а Каролина (наша служанка в прошлом году) – на другой… Слушай, то, что я тебе тут рассказываю, совсем неправильно.

Я. Что неправильно?

Ганс. Все неправильно. Послушай, мы посадим ее и меня в ящик[41], а я сделаю в ящике пи-пи. Я сделаю пи-пи в штаны, мне это нипочем, ни капельки не стыдно. Слушай, это не шутка, но все равно весело!

Затем он рассказывает историю о том, как приходил аист, – как вчера, только не говорит, что, уходя, аист взял шляпу.

Я. Где аист держал ключ от дверей?

Ганс. В кармане.

Я. А где у аиста карман?

Ганс. В клюве.

Я. Он был у него в клюве! Я еще не видел ни одного аиста, у которого в клюве ключ.

Ганс. А как тогда он мог войти? Как входит аист в двери? Да, это неправильно, я перепутал; аист звонит, и кто-нибудь открывает ему дверь.

Я. Как же он звонит?

Ганс. В звонок.

Я. Как он это делает?

Ганс. Он берет клюв и нажимает им звонок.

Я. И он опять запер дверь?

Ганс. Нет, ее заперла служанка. Она уже встала, она открыла ему дверь и закрыла.

Я. Где живет аист?

Ганс. Где? В ящике, где у него девочки. Может, в Шёнбрунне.

Я. Я не видел в Шёнбрунне ящика.

Ганс. Он, наверное, находится где-то далеко. Знаешь, как аист открывает ящик? Он берет клюв… – в ящике также есть замок, – он берет клюв и одной (одной половиной клюва) его так открывает. (Демонстрирует это мне на замке письменного стола.) Тут есть еще и ручка.

Я. Такая девочка для него не слишком тяжелая?

Ганс. О нет!

Я. Послушай, не выглядит ли омнибус как ящик аиста?

Ганс. Да!

Я. А мебельный фургон?

Ганс. Гадкий фургон – тоже. (Гадкий – бранное слово для невоспитанных детей.)