Старинные сочинения об инстинкте представляют бессодержательный набор слов, потому что их авторы никогда не доходили до этой простой и определенной точки зрения на данный предмет, высказывая в туманных выражениях изумление перед способностями животных к ясновидению и пророческим предчувствиям, далеко превосходящим умственные силы человека, и прославляя благодеяние Бога, сообщившего им такой дар. Но первое благодеяние Бога по отношению к животным заключается в том, что он их одарил нервной системой, и если мы обратим внимание на это обстоятельство, то окажется, что инстинкт – явление удивительное ровно настолько, насколько удивительны все вообще явления жизни.
Всякий инстинкт есть импульс. Спорить о том, следует ли называть инстинктами такие импульсы, как покраснение, чиханье, кашель, улыбка и т. п., значило бы спорить о словах. И там, и тут психологический процесс совершенно тождественный. Шнейдер в высшей степени живо и интересно написанной книге «Der Thierieche Wille» подразделяет импульсы (Friebe) на чувственные, предметные и идейные.
Наклонность ежиться от холода есть чувственный импульс; стремление повернуться при виде бегущих и бежать за ними – предметный импульс, связанный с восприятием внешних объектов; стремление искать кров во время ветра и дождя – идейный. Отдельное сложное инстинктивное действие может заключать в себе последовательное пробуждение всех импульсов. Так, голодный лев начинает искать добычу вследствие возникновения в нем образа добычи в связи с желанием овладеть ею; он начинает выслеживать ее, когда до его носа, уха или глаза доходит чувственное впечатление, указывающее на то, что добыча находится на некотором расстоянии; он набрасывается на нее, если она в испуге обращается в бегство или если расстояние от нее очень невелико; он принимается разрывать и пожирать ее, когда его зубы и когти прикасаются к ней. Выискивание, выслеживание, нападение и пожирание соответствуют четырем различного рода комплексам мышечных сокращений, и каждый из этих комплексов вызывается особыми, только ему одному соответствующими раздражениями.
Почему же различные животные производят действия, которые кажутся нам столь странными и возникают, по-видимому, под влиянием столь несоответствующих стимулов? Почему, например, курица обрекает себя на скуку, принимаясь высиживать яйца, по-видимому, в крайне непривлекательном для нее гнезде? Неужели потому, что она обладает пророческим предвидением результатов высиживания? Мы можем дать на это ответ лишь ad hominem – сообразуясь с нашей собственной психикой. Почему мы предпочитаем обыкновенно ложиться на мягкие постели, а не на голый пол? Почему, находясь в комнате, мы из 100 раз 99 норовим быть лицом к середине комнаты, а не к стене? Почему мы предпочитаем порцию баранины с бутылкой шампанского куску твердого сухаря с грязной водой? Почему известная барышня так увлекает собой молодого человека, что для него всё, относящееся к ней, становится дороже всего на свете?
На это можно только сказать, что таковы человеческие влечения и каждое существо имеет свои влечения и без всяких рассуждений руководствуется ими в своих поступках. Можно анализировать влечения с научной точки зрения и найти, что почти все они полезны для данного существа. Но мы следуем им, не имея в виду их полезности, но чувствуя, что это единственный присущий нам от природы образ действия. Из биллиона людей не найдется и одного, который, садясь за обед, принимался бы размышлять о пользе кушаний. Люди едят, потому что пища приятна на вкус и вызывает желание продолжать есть. Если вы кого-нибудь спросите, почему он ест то, что имеет такой именно вкус, а не иной, то он не отнесется к вам как к мудрецу, заслуживающему уважения, а осмеет вас как глупца. Связь между определенными вкусовыми ощущениями и вызываемыми ими действиями представляет нечто само собой понятное (selbstverstandlich), как бы априорный синтез, не нуждающийся в дальнейшем объяснении. Надо, чтобы у человека, по выражению Беркли, зашел ум за разум от излишней учености, и тогда он усмотрит в естественнейших процессах нечто странное и станет задаваться вопросом, почему люди производят такие, а не иные инстинктивные действия. Метафизик способен ставить вопросы вроде следующих: «Почему мы улыбаемся, а не хмуримся, когда веселы? Почему мы не можем с толпой говорить так спокойно, как со своим приятелем? Почему именно та, а не другая барышня сводит нас с ума?» Простой смертный может одно только ответить метафизику: «Само собой понятно, отчего мы улыбаемся, отчего наше сердце начинает биться, когда мы обращаемся к толпе, отчего каждый из нас увлекается той, а не другой барышней и видит в ней чудную душу в прелестной телесной оболочке, существо, которое самой природой очевиднейшим образом предназначено быть предметом вечной любви!»
