Темноликий и огневолосый,Весь в лучах уходящего дня,Прорываясь сквозь сумрак белесый,Над обрывом он вздыбил коня.И глаза его в сумрачном блеске,Разгораясь, как темный алмаз,С полустертой столетьями фрескиНеотступно летели на нас…Живописца в монашеской келье,Видно, мучили странные сны,Если он не ушел от похмельяЗабродившей в душе старины.И, должно быть, каноны святыеНарушая, он вспомнил о том,Как рубился с ордою БатыяНа таком же коне боевом.И тогда, словно гул издалече,Захлестнув заповедный предел,В нарастающем грохоте сечиДонеслось к нему пение стрел.И возник перед ним, как виденье,Этот всадник на голой стене,Уносящийся вихрем в сраженьеСо стрелою, застрявшей в броне.Он схватил свои кисти в восторге,Чтоб навеки тот миг удержать,Словно некогда сам, как Георгий,Вел на недругов русскую рать.В полумраке пустого собора,Про еду забывая и сон,Он писал то, что встало для взораИз клубящейся дали времен.Он писал — не для тьмы и покоя,Не для нимбов и ангельских крыл, —Он в отважное сердце герояНеуемную страсть перелил.И летит его всадник крылатый,Всех архангелов краше стократ,Принимая на светлые латыБурной жизни победный закат.Эти строки Всеволода Рождественского так полны психологического смысла, что их пока не хочется даже комментировать. Лучше перечитаем их еще раз…
БогомазОн по дорогам пошатался вдовольСреди крестьянских стонущих телег.Стыдливые, краснеющие вдовыЕго к себе пускали на ночлег.И, накормив наваристыми щами,Кисеты доставали с табаком:Кури, кури — радушно угощали —Пускай в избе запахнет мужиком.Они постели не спеша стелили,Перед божницей каялись в грехе,Избавить, от соблазна их просили,И засыпали на его руке.А по утрам он снова в церкви новой,Накинув ремешок на волоса,Вдыхая полной грудью дух сосновый,Привычно поднимался на леса.И вот под кистью сочной, как малина,Дышали губы алые в упор,И дева, непорочная МарияПо-вдовьи робко опускала взор.И даже мудрый праведник Никола,Сложив в благословении персты,Прищурившийся, дерзкий и веселый,Смотрел с семиаршинной высоты…И грузный поп, промыть велевший окна,Вдруг враз терял размеренность шагов:На стенах храма узнавал он, охнув,В святых — знакомых баб и мужиков.Поэт Геннадий Серебряков в этих стихах, так же как и Всеволод Рождественский, показывает, как повседневные, житейские влияния закономерно, психологически верно отражались в творчестве художника, создающего религиозное произведение.
Слияние в произведениях религиозного искусства реального и религиозного проявлялось со времен скальных магических рисунков первобытного человека, в которых он изображал раненого зверя, ожидая, что «так и будет», и веря, что рисунок поможет этому. Многим позже эту закономерность отметил фанатичный итальянский религиозный реформатор Савонарола.
— Вы наряжаете богоматерь, как ваших куртизанок, и придаете ей черты ваших возлюбленных, — гневно упрекал он великих художников эпохи Возрождения, его современников.
