Но и много раньше, до возникновения этих мировых религий, человечество, перенесшее на богов организацию своего общества, выделяло из семьи богов одного главного: у египтян это были последовательно Гор, Пта, Амон, Ра и, наконец, объединивший двух последних единый Амон-Ра; у ассирийцев — Ашшур; у мексиканцев — Кетцалькоатль; у греков — Зевс; у римлян — соответственно ему Юпитер; у японцев — Аматерис; у славян — Перун.
Процесс этого выделения был не так уж прост и схематичен. «Права» Зевса, например, не распространялись на владения Посейдона. Ведь и в Греции того времени не было единой монархии. Недаром Гомер в «Илиаде» вкладывал в уста Посейдона такие слова удельного князя:
Как сказал Ф. Энгельс, «единый бог никогда не был бы осуществлен без единого царя. Единство бога есть только копия единого восточного деспота».
«Вследствие олицетворения сил природы возникли первые боги, которые в ходе дальнейшего развития религии принимали все более и более облик внемировых сил, пока в результате процесса абстрагирования — я чуть было не сказал: процесса дестилляции, — совершенно естественного в ходе умственного развития, в головах людей не возникло, наконец, из многих более или менее ограниченных и ограничивающих друг друга богов представление о едином, исключительном боге монотеистических религий», — писал он в другом месте.
Но христианство так и не стало последовательным монотеизмом. Единобожие христианства колебалось догмами о трех ипостасях единого бога: бога-отца, бога-сына и бога — духа святого. Народ фактически не признавал монотеизма, молясь каждому святому отдельно и лично ему, а не как представителю единого бога.
Русский солдат, молившийся о даровании победы Георгию Победоносцу, а об исцелении — святому Пантелеймону и о сохранении дома скотины — ее покровителям Фролу и Лавру, не только не желал утруждать этими частными вопросами «самого бога», но и был убежден в больших возможностях каждого из них оказать ему соответствующую его просьбам «специализированную помощь». Эта психология верующего русского солдата еще времен русско-японской или первой мировой войны ничем по существу не отличалась от психологии греческого воина, молившегося Марсу или Эскулапу, или пастуха — Пану.
Но уже не в психологии народа, а в догматах христианской религии монотеизм снимается признанием богоравной богородицы и признанием дьявола. Отказ же от дьявола лишил бы христианскую религию идеи борьбы добра и зла, т. е. лишил бы ее морального содержания, за которое религия всегда крепко держится.
Нужно ли знать религиозную психологию в ее прошлом и помогает ли понимание психологических корней религии пониманию психологии современных верующих?
— Безусловно нужно и помогает, — отвечу я кратко, если нужен краткий ответ.
— А как же иначе, ведь еще Кузьма Прутков поучал: зри в корень! — мог бы ответить я шутливо.
И действительно, только понимание психологических корней — и даже более того — психофизиологических механизмов отдельных явлений религиозной психологии у людей прошлого может объяснить многие и гомологичные и аналогичные явления настоящего.
Обычно говорят о необходимости различия логического и исторического подхода к любому, в том числе и к религиозному, явлению. Но исторический подход — это изучение явления в его становлении и развитии. А это ведь одно из основных требований диалектической логики.
О чем я говорил в этой главе?
Я говорил о предыстории и возникновении религиозного сознания и его психофизиологических механизмах. Но эти механизмы не исчезли из головы современного человека. И ему свойствен «отлет фантазии от жизни», и он иногда стоит «на краю бездонной пропасти», испытывает неуверенность и страх. Все это как в силу исторической гомологии, так и в силу аналогии формирует у него религиозную психологию, толкает его в направлении религиозной идеологии.
