«Тело становится холодным, речь и дыхание останавливаются, глаза закрываются; самое легкое движение потребовало бы величайших усилий. Чувства и способности остаются вне сознания… Хотя при этом обыкновенно не лишаются чувств (сознания), но мне случалось лишаться их совершенно. Это бывало редко и продолжалось очень недолго. Чувствительность по большей части сохраняется, но ощущается непонятное смущение, и хотя в этих случаях лишаются способности ко внешней деятельности, однако не перестают слышать. Ощущается нечто, напоминающее неясный звук, несущийся издалека. Тем не менее, когда восхищение достигает высшей степени, перестают слышать даже и таким образом».
Что же такое седьмая и последняя обитель, которая достигается «парением ума»? Что существует по ту сторону экстаза? Единение с Богом. Наступление его неожиданно и могущественно… Это стремительный порыв, обладающий такой силой, что всякое сопротивление ему напрасно.
«Тут Бог сошел в существо души, которая составляет с ним одно целое».
Разграничение этих двух ступеней экстаза не представляется мне неосновательным. На высшей его ступени благодаря излишку единства достигается даже уничтожение сознания. Это толкование покажется законным, если вспомнить подчеркнутые мною выше два места:
«Мне случалось совершенно лишаться чувства»,
«Перестают слышать даже и таким образом, когда восхищение достигло высшей своей степени».
Можно бы цитировать еще и другие места, взятые у того же автора. Замечательно, что в одном из ее «великих восхищений» Божество является ей без формы, как совершенно бессодержательная абстракция. Вот по крайней мере как она выражается:
«Итак, я скажу, что Божество, будучи подобно до чрезвычайности чистому и прозрачному алмазу, много больше видимого мира»[69].
Мне кажется, что невозможно видеть в этом только простое сравнение, литературную метафору. Это выражение совершенного единства в интуиции.
Этот психологический документ дал нам возможность мало-помалу проследить сознание до его последней степени сосредоточения, до абсолютного моноидеизма; к тому же он позволяет нам ответить на вопрос, часто возбуждавшийся, но решенный только теоретически: может ли поддерживаться однообразное состояние сознания? Свидетельство некоторых мистиков позволяет, по-видимому, ответить на него утвердительно. Без сомнения, истина, гласящая, что сознание живет лишь благодаря изменяемости, общеизвестна и банальна. По крайней мере она признается уже со времени Гоббса:
«Idem sentire semper et non sentire ad idem recidunt»;
но бывают нарушения этого закона у некоторых исключительных личностей, в очень редких случаях и на очень непродолжительное время. В обыкновенном экстазе сознание достигает максимума сужения и интенсивности, но сохраняет еще форму дискурсивную (рассудочную): от очень напряженного внимания оно отличается лишь в степени. Только великие мистики более могучего полета достигали абсолютного моноидеизма. Мистики всех стран и всех времен рассматривали совершенное единство сознания henosis, как окончательное довершение экстаза, редко достигаемое. Плотин добился этой милости всего четыре раза в течение всей жизни, о чем свидетельствует Порфирий, который испытал ее только однажды: шестидесяти лет от роду[70].
На этом высшем пункте сознание не может долго держаться, о чем они и заявляют. Но такая неустойчивость, которую они своеобразно объясняют тем, что недостойны подобного счастья, находя невозможным для существа конечного сделаться бесконечным, объясняется в действительности причинами психологическими и физиологическими. Сознание поставлено вне необходимых условий существования, и нервные элементы, служащие опорой и агентами этой усиленной деятельности, не могут долго выдержать. Тогда человек возвращается на землю и становится опять «маленьким осленком, гуляющим по пастбищу».
