Локтингейл повернулся к ней, и на долю секунды Авроре показалось, что в его глазах промелькнуло что-то похожее на эмоцию — быстрая искра раздражения, тут же погашенная слоями ледяного контроля.
— Гармония? — переспросил он, и в его голосе зазвучала странная нота — словно дальний отзвук давно подавленной страсти. — Позвольте не согласиться, уважаемая София. Именно эмоции наносят наибольший вред человеческому сознанию. Страх парализует разум, гнев ослепляет его, любовь искажает восприятие реальности. Они как вирусы, заражающие логику, разъедающие основы рационального мышления. Я лишь предлагаю путь освобождения от этого извечного тиранства чувств.
Он сделал едва заметный жест рукой, и один из экранов засветился ярче, демонстрируя график мозговой активности — идеально сбалансированный, без единого эмоционального всплеска.
— Взгляните, — продолжил Локтингейл с интонацией учителя, объясняющего очевидное, — совершенная модель функционирования человеческого разума. Без ненужных колебаний, без иррациональных решений, без... боли. Разве это не то, к чему в глубине души стремится каждый из нас?
София покачала головой, её взгляд сочетал профессиональную твёрдость и человеческое сострадание.
— Эмоции — это не слабость, Локтингейл. Они — наша сила и благо, данное нам эволюцией не случайно, — произнесла она, каждое слово звучало как камертон истины в искажённом пространстве библиотеки. — Это не просто реликт прошлого, а тончайший инструмент познания мира и себя. Сопереживание, радость, даже печаль — они соединяют нас с другими людьми, с самой сутью бытия.
— Расскажите мне, психомодератор, — произнёс он с отточенной вежливостью, в которой проскальзывала едва уловимая нотка вызова, — вы действительно верите, что эмоции — благо для человечества?
София выпрямилась в кресле, и золотистая аура её профессиональной личины на мгновение стала ярче — признак активации высшего уровня защиты.
— Эмоции — неотъемлемая часть человеческого опыта, — ответила она спокойно, но в её голосе звучала непоколебимая убеждённость. — Они служат важной эволюционной цели, направляют наши действия, помогают принимать решения, сближают людей. Без эмоций не было бы искусства, музыки, поэзии — всего того, что возвышает человека над простым биологическим существованием.
— И разделяют их, — добавил Локтингейл, его пальцы вычертили в воздухе сложную фигуру, и пространство вокруг будто сгустилось. — Ввергают в хаос, затуманивают ясность мышления, заставляют принимать иррациональные решения. Разве не в этом причина существования вашей профессии? Исправлять ущерб, нанесённый неконтролируемыми эмоциями?
Аврора почувствовала, как по личине пробежал холодок. Что-то в интонациях Локтингейла, в характерном ритме его речи, вызывало странное чувство дежавю — словно эхо давно забытого разговора, отголосок памяти, которую сознание не желало восстанавливать полностью.
— Мы не "исправляем" эмоции, — вступила в разговор Аврора, её голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Психомодерация помогает людям обрести баланс, научиться жить в гармонии со своими чувствами. Эмоции не враги, которых нужно победить, а часть нас, которую нужно понять и принять. Они — компас в океане жизни.
Локтингейл медленно повернулся к ней, и его взгляд словно пронизывал насквозь, проникая в самые потаённые уголки сознания. На долю секунды Авроре показалось, что за маской холодного совершенства промелькнуло что-то человеческое — может быть, узнавание?
— А что, если сама концепция "эмоционального баланса" — всего лишь компромисс? Уступка слабости? — Он подошёл к одному из экранов, где мерцали строки какого-то текста, сопровождаемые диаграммами нейронных связей. — Синопсис в своей работе "За пределами аффекта" высказал революционную идею: эмоции — это атавизм, рудиментарный механизм, от которого человечеству пора отказаться.
София напряглась, и Аврора заметила, как её рука незаметно начала складываться в жест защитной формулы — пальцы двигались с выверенной точностью, оставляя в пространстве едва заметный след энергии.
— Синопсис был дискредитирован академическим сообществом, — произнесла София с хирургической точностью. — Его эксперименты привели к катастрофическим последствиям для испытуемых. Те, кто следовал его методикам, становились…
— Совершенными, — закончил за неё Локтингейл, и в его голосе прозвучала странная нотка — почти страсть, промелькнувшая сквозь безупречный контроль. — Они становились совершенными. Освобождёнными от тирании иррациональных влечений и непродуктивных переживаний. Их разум достигал кристальной ясности, недоступной обычным людям.
Что-то в его голосе, в выборе слов, вызвало у Авроры острое ощущение узнавания. Эти формулировки... она уже слышала их раньше, в других обстоятельствах, из других уст. Память начала пробиваться сквозь туман забвения, как первые лучи солнца сквозь утренний туман.