Аврора выпрямилась, собирая остатки сил, разбросанные по закоулкам сознания, как мелкие осколки драгоценного камня. Она чувствовала себя полой внутри, выжженной, но в самой глубине этой пустоты теплился упрямый огонек решимости.
— Я справлюсь, — произнесла она, и каждое слово было гвоздем, которым она прибивала себя к реальности. — Чем быстрее мы найдем источник, тем скорее выберемся отсюда. К тому же... — она сделала паузу, пытаясь облечь в слова смутное ощущение, — мне кажется, в этом месте мы находимся не просто так. Я чувствую... связь. Словно меня призвали сюда.
София одобрительно кивнула, её взгляд на мгновение смягчился, прежде чем снова обрести профессиональную остроту.
— Психоблок удержит тварей снаружи, но когда мы выйдем за его пределы, он неизбежно разрушится. Ментальная структура такого типа не может существовать без поддерживающего её сознания. Нам придется двигаться быстро и не оглядываться — в буквальном смысле. Взгляд назад может стать якорем, который утянет нас в пучину иллюзий.
Они нашли задний выход из здания — узкую дверь, почти незаметную в текстуре стены, словно архитектура сама пыталась скрыть этот путь отступления. Дверь вела в узкий переулок, где тени были гуще, а воздух пропитан запахом влажного камня и чего-то древнего, затхлого, похожего на дыхание забытых склепов.
Психоблок действительно работал — граница его была отчетливо видна как легкая радужная дымка, колеблющаяся в воздухе. По ту сторону этой призрачной мембраны не было видно ни одной из тех тварей, что преследовали их, но Аврора чувствовала их присутствие — как голодное, нетерпеливое ожидание хищников, затаившихся в засаде. Она ощущала их взгляды, давящие на барьер, словно физическая сила, готовая в любой момент прорвать тонкую ткань защиты.
— Обсерватория должна быть там, — София указала на холм, возвышающийся над городом подобно нарыву на теле земли. На его вершине, частично скрытое клочьями тумана, виднелось купольное здание, напоминающее одновременно храм и научное сооружение. Оно было окружено мерцающим ореолом, который пульсировал в том же ритме, что и яркая точка в хрустальном мозге.
Аврора кивнула, сосредотачиваясь на своем дыхании, выравнивая его, превращая в ритуальный якорь для сознания. Каждый шаг в сторону границы психоблока давался с нарастающим трудом, словно она пыталась продвигаться сквозь всё более вязкую субстанцию. Когда она приблизилась к самой границе защитного купола, сопротивление стало почти физически ощутимым — как если бы она проталкивалась сквозь мембрану живой клетки.
Но едва они покинули защищенное пространство, преодолев это последнее сопротивление с гулким звуком лопнувшего пузыря, как город вокруг снова ожил, словно вирус, получивший доступ к новому хозяину. Здания задрожали в лихорадочном ознобе, их фасады пошли трещинами, из которых сочилась густая, черная жидкость, напоминающая одновременно нефть и свернувшуюся кровь. Каждая капля, достигая земли, порождала крошечные эмбриональные существа, которые извивались несколько секунд, прежде чем раствориться в асфальте. Сам тротуар под ногами пульсировал, как живая плоть, то вздуваясь, то опадая, словно дыша в ритме какого-то инопланетного сердцебиения.
— Создатель знает, что мы направляемся к нему, — сказала София, ускоряя шаг до почти бега. Её фигура словно размывалась в движении, оставляя за собой призрачный след, как на фотографии с длинной выдержкой. — Он будет сопротивляться всеми доступными средствами. Готовься к тому, что реальность станет ещё более нестабильной и враждебной. То, что мы видели до сих пор — лишь периферийные искажения.
Они пересекли площадь, которая в нормальной реальности, вероятно, была центральным городским сквером. Но здесь, в этой искаженной проекции подсознания, она превратилась в подобие ритуального места жертвоприношений. Каждый фонарный столб был увенчан извивающейся фигурой, примотанной к металлу ржавой проволокой, которая впивалась в майя, как голодные черви. Фигуры беззвучно кричали, их рты растягивались до невозможных пределов, а персоны постоянно менялись, словно перебирая все возможные выражения человеческой агонии — от тихого отчаяния до неистового ужаса.
— Не смотри на них, — предупредила София, её голос звенел сталью. — Это эмоциональные ловушки, предназначенные для того, чтобы вызвать эмпатический резонанс и парализовать волю. Смотреть на страдания — значит впитывать их, становиться их частью.
Аврора послушно опустила взгляд, сосредоточившись на ритме своих шагов, но даже периферийным зрением она видела, как одна из персон на ближайшем столбе сначала размылась, а затем, словно глина под пальцами невидимого скульптора, приняло черты Когиты — бледные, с глазами, полными первобытного ужаса. А потом, в калейдоскопической трансформации, она преобразилась в последнюю персону Декарта — искаженное мукой, но несомненно его.