Лиза усмехнулась, но тот час же испугалась – правоте его слов.
– Дело в том, что нам просто всё это нравится, – простодушно заключил он.
Девушку передёрнуло; наверное, он капнул слишком глубоко. Желая отвлечься, теперь она подошла к окну, только к другому, добрую часть которого занимала огромная герань. Её ветки чёрными венами вырисовывались на светлом фоне, и из-за контраста цвет листьев не был различим; в комнате почти ничего не имело цвета.
– Странно мне всё это, – заговорила она, совладев с собой, – кто-то ведь находит себе пару да и живёт себе поживает; почему я так не могу? Почему ты не можешь?
– Наверно, мы плохо ищем.
Она фыркнула и сжала губы. Ей, как и ему, уже двадцать семь, а она успела потерять всякий интерес к отношениям, и двигалась разве что по инерции, не видя дорогу. Догадывалась она, что и он такой же, только относится к этому спокойнее. Костя словно прочёл её мысли:
– Если что-то не получается, что-то не дано тебе – так не надо себя насиловать, получай удовольствие от того, что имеешь.
– Но я хочу по-нормальному! – Повернулась она.
– Что ты подразумеваешь под этим словом?
– Как у всех! Проводить вечера дома, гулять в парках, ходить в кино и театры и сидеть в тёплом кафе, смотря через окно, как все куда-то спешат…
– Ты действительно этого хочешь? – Усмехнулся он, как обычно, приподняв уголок рта.
– А ты таскаешь меня по каким-то путаным дворам, катаешь ночь напролёт на трамвае, в парках мы бываем, разве что когда там никого нет и не сезон; ты лапаешь меня в заброшенных, пропахших сырым бетоном цехах полуразваленных заводов, а в пастели отворачиваешься к стене!
– В пастели нет остроты, – задумчиво ответил Константин, не глядя на неё.
– А в промозглых подворотнях есть! Ну так купи себе резиновую бабу и таскай её где хочешь, – недовольно сложив на груди руки, она присела было на подоконник, но вспомнила про герань и тут же вскочила, не зная, куда себя деть.
Точно оценив её идею, Костя щёлкнул пальцами:
– Не пойдёт. У резиновой бабы не будет того безумно-упоённого жадного взгляда, с каким ты прижималась ко мне в этих цехах.
Лиза всплеснула руками и села обратно на диван, надувшись. Моменты, когда она дулась, всегда особенно веселили молодого человека. Надо заметить, за всё время общения у них не случилось ни единого скандала – всё было по тихому, обоюдному согласию, и он ловил себя на мысли, что если ей и не нравилось что-то из его затей, то только лишь исходя из здравого смысла, который имел на неё гораздо большее влияние, чем на него самого.
Он перевёл взгляд с недовольной физиономии подруги за окно. Вдалеке, над тусклыми крышами, заслонённый белесым маревом проглядывался купол Исаакиевского собора. Под воздействием необъяснимых сил природы, какие случаются только здесь и какие способны пробить прореху в сплошном покрывале облаков, луч солнца на секунду вдруг коснулся позолоченной кровли, сверкнув, точно маяк ненастной ночью, и тут же исчез, уступив место снегопаду. Сверкнув, как нечто чужеземное и непонятное, как то, о чём уже давно забыли.
– По-нормальному, говоришь? – Очнулся молодой человек, медленно подходя к окну, – о какой нормальности здесь может идти речь? Нет больше места в мире, где красота и мерзость сочетались бы в подобных концентрациях; не удивительно, что у людей едет крыша. Знаешь, чего нет в этом городе? Гармонии. Здесь всё доведено до крайности. Дворцы – и напротив них трущобы. «Лексусы» и попрошайки у метро. Бомжи, заглядывающие в урны и Казанского собора. Нет тут места нормальности! И мы должны соответствовать этому. Иначе – скучно и ненатурально. Согласен – давай играть нормальных на улицах, в театрах и кино, но наедине будет оставаться собою.
Впервые он так откровенно шёл на уступки ради неё, и Лиза не могла этого не заметить и не оценить. Его объяснение ненормальности, впрочем, ей не понравилось – словно кто-то нашёл то, что ты так усердно прятал, и теперь хвастается. Ход её мыслей был более приземлённым, и причины она всегда искала в себе, нежели в ком-то, и тем более – в чём-то. Получается, он знает её лучше, чем она себя сама. Решив проверить его реакцию, она скрестила руки на груди и вызывающе заявила:
– Да ведь ты же изменяешь мне.
Константин с любопытством взглянул на неё, и в падающем сзади свете Лиза различила только насмешливый отблеск его глаз:
– Неужели?
Сама интонация говорила о том, что это вполне может быть правдой. Поняв, что ей нечего ответить, Костя добавил тем же тоном:
– Ты уверена в этом?
– Теперь – да!
– И что с того?
«Не нравится – проваливай» – прочла она за текстом, но почему она сидит? Прилипла к дивану?
– Почему ты так обращаешься со мной? Ты со всеми так говоришь? Что ты вообще о себе возомнил? – Вспыхнула девушка.
– На какой из этих вопросов мне отвечать?
– Придурок! – Она встала и прошлась по комнате. Костя и интересом за ней наблюдал – оставаясь у окна, он теперь отлично её видел, и про себя не уставал удивляться, как так женщины умеют увязнуть в паутине, которую сами же и свили.
Ноги было повели Лизу к выходу, но силуэт у окна и правда примагничивал:
