1 Толстой отвечает на следующее место из письма П. И. Бирюкова, выражающее его тогдашнее душевное настроение: «Дело, которое делаю теперь, приближает меня к учению о жизни Вами признаваемому. Я говорю, конечно, о деле «Посредника». Я делаю теперь, собственно говоря, два дела. Дело утреннее — обсерватория, — там голова моя, разум. Дело вечернее — «Посредник» — там и разум, и воля, и сердце мое. Да, это дело приближает меня к Вам и к учению, которое Вы исповедуете. Быть может редакторство предполагаемой газеты еще более сделает это. Не самый процесс редактированья, разумеется, но проповедь этой идеи, которая мне так дорога, защита ее от противников ей — быть может это сожительство с ней, объединит, соединит меня с нею и я стану христианином. Почему же я теперь не становлюсь им? Почему не принимаю того учения, которое считаю самым дорогим для себя? Внутри меня, на самом дне моего существа сидит какая-то гадина, она не дает мне отдаться тому, что мне дорого. Околеет она — и я возьму этот клад, а вырастет — не даст, утащит меня от него. И вот это-то дело, что я теперь делаю, и редакторство той газеты, мне кажется, не по вкусу той гадине, сушат ее, не дают ей расти. Она шепчет придавленная: опомнись, безумный, брось детские мечты об обновлении мира посредством любви! Верь твоему рассудку, непреложным законам его логики, взгляни на историю кровью залитого человечества, рождение его пропадает в бесконечной дали времен, конца ему не видать ни нам, ни нашим бесконечно удаленным потомкам, и везде всё кровь и насилие! Еще шепчет она, эта гадина: ты хочешь дать благо себе и другим, не мечтай водворить его этим путем, обними вооруженным наукою разумом весь мир, беспредельный в пространстве и времени, и преклонись перед законом причины и следствия и вытекающей из него теории развития. Ты властен направлять действие этих законов во благо себе и другим, изучай же их, чтобы уметь обращаться с ними — разве не нравится тебе это дело? Ведь ты любишь его? — За работой в «Посреднике» я реже и глуше слышу этот шопот, и вот почему я дорожу этой работой и жду, что она убьет мою гадину. Быть может, на самом деле я стою гораздо ближе к учению Христа, чем пишу об этом, но я боюсь быть неискренним и, говоря Вам об этом, хочу строже осудить себя, хочу показать и чистую, и грязную свою сторону; ведь Вы не отвернетесь от меня за это, не побрезгаете моею грязью, но поможете снять ее с себя, очиститься? Я верю в это и поэтому взялся за дело «Посредника», и предлагаю себя на дело редакторства» (из письма П. И. Бирюкова от 9 июня 1885 г. АТБ).
Получилъ 3-го дня ваше письмо, милый другъ, и очень ему обрадовался. Признаюсь вамъ, что меня напугало письмо вашего Михайлы его женѣ,1 въ которомъ онъ принялъ ваше временное нездоровье за страшное ухудшеніе. Соединивъ это извѣстіе съ вашимъ молчаніемъ, я захотѣлъ непремѣнно поскорѣе увидать васъ.2 Теперь же и мнѣ все нездоровится, и дѣла много, и я откладываю мою поѣздку къ вамъ до времени. — Порадовался я больше всего вашему участію въ нашемъ спорѣ. Это, что называется, den Nagel auf den Kopf getrof[f]en.3 — HО..... я послѣднее время все больше и больше убѣждаюсь въ томъ, что люди совершенно напрасно гордятся тѣмъ, что они имѣютъ преимущество передъ животными въ воображаемомъ дарѣ слова, т. е. способности сообщать свои и, слѣдовательно, понимать чужія мысли. Такого дара у всѣхъ людей вообще никогда не было и нѣтъ. И изрѣченіе дипломата, что слово дано людямъ для того, чтобы скрывать свои мысли, совсѣмъ не шутка, а ужасная правда. Я прибавилъ бы только еще то, что оно употребляется людьми для того же, для чего употребляется птицами — соловьями: для удовольствія сочетаній звуковъ и формальныхъ образовъ, для личнаго удовольствія, но никакъ не для сообщенія мыслей. Лучшій примѣръ есть ученіе Христа. Мысль ясно сообщена словами (какъ намъ кажется), мало того — проведена въ жизни — употреблено средство мимичности. И что же? Если бы ничего не было сказано Христомъ — результаты должны бы быть4 лучше5 по одной мимичности. Даръ слова былъ употребленъ весь на то, чтобы скрыть мысль. И цѣль, какъ вы знаете, очень хорошо достигнута. Очень можетъ быть, что и соловей какой нибудь, или кукушка просвистали или прокуковали какую нибудь мысль о томъ, какъ улучшить жизнь этихъ птицъ. Результаты тѣ же самые. И результаты моихъ и вашихъ логическихъ доводовъ развѣ не такіе же comme si l’on chantait.6 Да, начало всего слово: Слово святыня души, а не свистъ птицы. И слово это есть одно божество, которое мы знаемъ, и оно одно дѣлаетъ и претворяетъ міръ. Страшно только, когда смѣшаешь его съ словомъ — произведеніемъ гортани, языка и губъ человѣческихъ.
