Ты въ первый разъ высказалась ясно, что твой взглядъ на вещи перемѣнился. Эта моя единственная мечта и возможная радость, на к[оторую] я не смѣю надѣяться — та, чтобы найти въ своей семьѣ братьевъ и сестеръ, а не то, что я видѣлъ до сихъ поръ — отчужденіе и умышленное противодѣйствіе, въ которомъ я вижу не то пренебреженiе — не ко мнѣ, а къ истинѣ, не то страхъ передъ чѣмъ то. А это очень жаль. Нынче завтра придетъ смерть. За чтоже мнѣ унести съ собой туда одно чувство — къ своимъ — неясности умышленной и отчужденія большаг[о], чѣмъ съ самыми чужими? Мнѣ очень страшно за тебя, за твою не слабость, a воспріимчивость къ зѣвотѣ и желалъ бы помочь тебѣ. Мнѣ помогаетъ убѣжденіе несомнѣнное въ томъ, что важнѣе для тебя въ мірѣ, также какъ и для всѣхъ насъ, нѣтъ ничего нашихъ поступковъ и изъ нихъ слагающихся привычекъ. Для меня, напримѣръ, важнѣе гораздо вставать рано и отвыкнуть отъ табаку, чѣмъ исполненiе всѣхъ моихъ внѣшнихъ желаній, для тети Тани, отъ к[оторой] я получилъ письмо, гдѣ она говоритъ, что ей нужно денегъ, денегъ, денегъ, гораздо важнѣе не то, что отвыкнуть браниться, а разъ удержаться отъ брани, чѣмъ получить Ротшильдово состояніе, и послѣдній примѣръ на закуску, тебѣ важнѣе убрать свою комнату и сварить свой супъ (хорошо бы коли бы ты это устроила — протискалась бы сквозь все, чтò мѣшаетъ этому, особенно, мнѣніе), чѣмъ хорошо или дурно выдти замужъ. Можетъ ты слишкомъ согласна съ этимъ или совсѣмъ не согласна, но меня всегда поражаетъ эта безсмыслица: свои поступки, изъ к[оторыхъ] вся жизнь, все человѣкъ считаетъ такъ пустячками, а то, чтò не можетъ измѣнить его внутренней жизни, считаетъ очень важнымъ. Такъ вотъ сознаніе важности того, чтò важно, и пустячности того, чтò пустячно, можетъ много помочь противъ всякихъ искушеній. — Я только представлю себѣ Фета, Костиньку,1 Урусова,2 Ширковыхъ,3 Золотаревыхъ3 съ папиросками и разговорами не интересными и не понятными другъ другу и никому, и имъ самимъ не нужными; но нетолько ихъ и еще М-me Seuron,4 нагибающуюся чтобъ слушать, но чтò и кого я не представлю себѣ изъ Московской жизни — старыхъ и молодыхъ мущинъ и женщинъ — ужасъ забираетъ меня. Одно спасенье во всякой жизни, а особенно въ городской — работа и работа. Я вижу тебя, ты скажешь: все неутѣшительно. Дѣло то въ томъ, что не утѣшаться надо, а идти впередъ, куда хочешь не хочешь идешь, и дѣло только въ томъ, чтобы marcher droit.5 А когда будешь прямо идти, будетъ и пріятное, и очень пріятное. Я по опыту говорю. Я теперь испытываю это. Я живу очень хорошо. Я никого не вижу, кромѣ Ал[ександра] Петр[овича],6 ресурсы к[отораго] очень ограничены, и если бы вѣрилъ въ счастье, т. е. думалъ бы что надо замѣчать и желать его, я бы сказалъ, что я счастливъ. Не вижу какъ проходятъ дни, не думаю чтò выйдетъ изъ моей работы, но думаю, что дѣлаю то, чтò надо, чего хочетъ отъ меня То, чтò пустило меня сюда жить. Разлука съ семьей здѣсь теперь не больше той, к[оторая] всегда, когда мы всѣ вмѣстѣ. Даже тогда чувствую себя часто болѣе одинокимъ. Теперь я очень, очень часто думаю о васъ и думаю, и чувствую васъ лучше. Въ школу я ни разу не ходилъ. Чѣмъ болѣе одинъ, тѣмъ болѣе занятъ. Письма я получилъ отъ т[ети] Т[ани]7 и отъ Черткова. У меня освободился экземпляръ «Ч[тоже] н[амъ] д[ѣлать]?» и я пришлю тебѣ завтра, да ты у мама могла бы взять. А еще почему ты не возьмешься за какую нибудь работу для печати народныхъ изданій? Я читаю теперь по немножечку Bleak House8 — очень хорошо, и я думалъ объ Oliver Twist.9 Только представить себѣ, какъ бы ты читала это въ школѣ.—
