Раньше?! Да, она сомневалась… Ещё до того, как увидела газету с объявлением… Она ходила в церковь. Пыталась понять, стоя со свечкой в руке: что ей делать? Как жить дальше? Молилась, просила дать ответ… Может быть, она спрашивала не так и не у того?
Что ж, спрашивала как умела. Равнодушные лица глядели на неё — ответа не было.
Она поняла это, как знак — делай всё, что хочешь… Всем наплевать…
А если ответ уже прозвучал — в зале суда, когда объявили, что она невиновна? И на втором суде… Но ей показалось мало… Она жаждала мести. Или ответ прозвучал в поезде? Когда незнакомый парень сказал, что она сможет любить — и что её будут любить? Хорошо сказал, — так, что она поверила… Но всё уже было решено… Кем решено? Кем? Кем??? Ею? Или за неё?
Господи, почему ты говоришь загадками с людьми? Зачем?
Или всё не так? Кто она?
Человек?
Ещё человек?
…Ирина остановилась, юркнула за сосну, прижалась к шершавой, нагретой солнцем коре. Впереди, совсем рядом, послышался обрывок разговора, девичий смех, в просвете ветвей ярким пятном мелькнуло женское платье…
Её появление осталось незамеченным — Ирина знала, что ходит неслышно и передвигается так быстро, что глаз не успевает уследить, а мозг отреагировать на увиденное. Знала, что может приникнуть к стволу дерева, обнять шершавый ствол, слиться с ним, стать практически невидимой…
Двое… Молодые, лет шестнадцать-семнадцать, не больше… Известно, зачем выбираются в лес такие юные парочки — даже если и берут для отвода глаз грибные корзинки… Эти, впрочем, корзины прихватить не позаботились — зато принесли с собой одеяло, уже расстеленное на укромной полянке. Девушка, впрочем, изображала — несколько жеманно и фальшиво — что пришла сюда всего лишь позагорать, и понятия не имеет, чего от неё добивается дружок. Деревенский же Казанова политесов не разводил, сразу приступив к делу — стаскивал с подружки платье неумело, но целеустремлённо и старательно…
«Щенок, — подумала Ирина, — пока ещё щенок, но вырастет из него кобель, такой же, как и все остальные, привыкший добиваться своего не добром, так силой… И кто-то когда-то встретит его на тёмной улице или в тёмном подъезде…»
Повинуясь внезапному порыву, она вышла из-за дерева, шагнула на полянку…
Первой её заметила девица. Оттолкнула кавалера, вскочила, завизжала и бросилась прочь.
Парень встал, с тупым недоумением уставился на кусты, в которых исчезла его подруга. Затем увидел Ирину. Она улыбнулась — прекрасно зная,
Опускаясь на видавшее виды одеяло, она поняла, чего так не хватало её новому телу…
Дон-Жуан сельского разлива явно никогда не листал «Камасутру», а эрогенные зоны — если и слышал краем уха про таковые — наверняка считал глупыми бабьими выдумками. Любовный стиль его был незамысловат: засунуть побыстрее да поглубже.
Он вошёл в Ирину резко, грубо, больно — именно так, как ей хотелось…
— Ещё, ещё, ещё! — кричала она, извиваясь от дикого возбуждения.
Нежданный любовник не заставлял себя упрашивать. Боль пронзала Ирину насквозь — боль и наслаждение. Она ненавидела и презирала своего партнёра — и одновременно страстно желала его. Казалось, всё вернулось — тёмный подъезд, сиплое пыхтение насильника и мерзкий запах гниющей банановой шкурки, ласкающий ноздри…
— Глубже, глубже!!! Ещё!!! Сильнее!!! — вопила Ирина в такт размашистым тычкам.
Она уже не сомневалась — это ОН, конечно же ОН, отчего-то показавшийся ей в тот вечер старше… Ирина чувствовала, что вот-вот весь мир — и она тоже — взорвётся в ослепительной и испепеляющей вспышке. Впилась поцелуем в губы, не смущаясь лёгким перегаром и вонью дешёвого табака, вонзила ногти в спину — сейчас, сейчас…
Парень вдруг вскрикнул — на удивление тонким голосом. Застыл на мгновение. Затем попытался отстраниться, слезть с Ирины. Она взвыла раненой волчицей — и вцепилась зубами в его губу, почувствовала пряный вкус крови, резко дёрнула головой…
И тут мир взорвался. Она тоже. Не осталось ничего…
…Парнишка лежал неподвижно. Не дышал. На одеяле расползалось, ширилось кровавое пятно.
С непонятной отстранённостью Ирина смотрела на его руки, лишь до локтей загоревшие — выше кожа была бледной и покрытой бисеринками пота. «Он жив, жив, — билась в голове идиотская мысль, — жив, потому что мёртвые не потеют…»
Вновь взглянуть на лицо она не могла себя заставить — лица, как такового, у парня не осталось. Уродливая кровавая маска — нижней губы нет, изрядный кусок щеки превратился в свисающие ошмётки, белеют обнажившиеся кости скулы и нижней челюсти. И рваная дыра на месте глотки.
Ну вот…
Вот ты и сделала, что хотела…
И поняла, что хотела вовсе не этого…
Она не могла поднять взгляд на изуродованное лицо — но оно всё равно стояло перед внутренним взором. И будет стоять всегда…
Всё неправильно — всё, что она делала в последнее время… Правильным был лишь тот вечер… И тот подъезд… И тот мужик…
