— …тады жена его, мил человек, церкву тут отгрохать решила, — неторопливо рассказывал дед, помешивая угли в костре обгоревшей палкой. — Денех уплатила немеряных, хитектора с городу выписывала. Ну, отгрохала — храмина знатная, сами видали, склад там щас артельный… Сам химандрит Феоктист приехал с Печорского монастырю, — освятить, значить. Святой был человек, хоть и полный контрик. Да тока, мил человек, не заладилось дело-то. Даже в церкву химандрит не зашёл — развернулся и укатил. Нечистое, дескать, место, негоже стоять храму Божему… И точно — начались с той поры дела на холме Лытинском на диво странные, нечестивые…
Милчеловек замолчал, бросил выразительный взгляд на бутыль… Выпив, продолжил:
— Помещик-то Навицкий хитёр оказался. Он, мил человек, не просто золото своё в пруду схоронил, он к нему и охранщицу приставил. Первым Филя Чубахин через то пострадал, жил тут такой парень — тридцать лет уж без чутка, а не женатый. Лютый был чё до девок, чё до вдов, чё до баб замужних… Наши-то не раз его и на кулачки брали, и дрыном уму-разуму учили — а всё неймётся парню. Не токма в Щелицах озорничал — и в Лытино, за пять вёрст, ходил, и в Заглинье, в Навицкое тож шлялся… И вот шёл как-то по ночному времени к мельнице лытинской, — прослышал, чё мельник Ерофей в город подался, а жена его, молодая да пригожая, одна осталась. Ну и засвербел бес в портках. Пошёл, да не обломилось — Ерофей за женой строго приглядывал, попросил, уезжаючи, шурина пару ночей на мельнице переночевать, да есчё два кобеля здоровущих во дворе гавкали, непривязанные… Обратно поплёлся Филька, идёт, сам тех кобелей злее. Глядь — на Лытинском холме девка встречь ему из кустов выходит. Он так и обмер — молодая, из себя красивая, и голым-гола, как из бани выскочимши… Руки к нему тянет, Фильку долго упрашивать не надоть — обнимает-целует её, даже мысля не ворохнулась: кто, мол, такая да зачем тут шляется… Только чует: не так чёй-то всё, на вид девка молодая и гладкая, а пощупать — дряблая да осклизлая какая-то. А изо рта у ей, мил человек, гнилью болотной пахнуло… Глянул Филька вроде как в сторону, а сам глаза на девку скосил — и обомлел аж: старуха к нему ластится, седая, морщинистая… Тока хотел оттолкнуть ея да перекреститься — тут она ему зубами в лицо и вцепимшись. Где целовала, там, мил человек, и вгрызлась плотоядно… Он в крик, да бежать, — скумекал, на кого нелёгкая вынесла…
Милчеловек вновь сделал многозначительную паузу. В полуосушенном пруду всплёскивала рыба — и казались те звуки в ночной тишине слишком громкими. А когда где-то неподалёку ухнул филин, все аж вздрогнули.
— Да на кого ж напоролся парень-то? — не выдержал кто-то из слушателей.
Старик ответил, лишь подкрепив силы:
— Лобаста, мил человек, ему подвернулась…
— Что за зверь такой?
— Про русалок да мавок слыхал, мил человек? Так лобаста вроде их, тока злее собаки волкохищной будет… От обычной-то русалки отыграться-отшутковаться можно, али гребень ей костяной подарить — начнёт волоса расчёсывать, да и забудет про тебя, даст уйти… А лобаста редко кого живьём выпустит. Ей, чёб пропитаться, живого мяса подавай. Вот и за Филькой чуть не до Щелиц самих гналась — догонит и кусит, догонит и кусит… На чё здоровущий парень был, и то сомлел, обескровел, значить… У околицы упал, собаки взлаяли — люди выбежали, нашли Фильку. В горницу внесли — батюшки-святы! — места живого не найти, руки-ноги изгрызаны, а на роже-то, куда лобаста поначалу кусила, ажник носа нет, и со щеки мясо выжрато. Рассказал парень, чё приключилось, да к утру дух-то и испустил… С тех пор так и пошло — двадцать годков от ея всем миром муку терпели, холм Лытинский десятой дорогой обходили… Так она, тварь, к самой деревне ночами шлятся повадилась, хучь из дому затемно не выходи.
— Так чем кончилась история? — прозвучал достаточно скептичный голос. — Изловили?
— Э-э-э, мил человек, куды там… Спервоначалу, знамо дело, пытались — пару раз неводом Навицкий пруд тянули. Ночью, тишком — да бырыня всё одно прознала, исправнику пожалилась: мужички, дескать, озорничают, уж он розог-то прописал… А толку не вышло — билось разок в мотне чё-то здоровущее, на рыбу не похожее — вытянули, глядь: дыра в сети, лобасты и след простыл. Зубы-то у ей острее, чем ножи железные. А управиться смогли, когда мужичка одного знающего к нам судьба занесла. Он в травах толк понимал, и порчу отвести умел — колдун не колдун, но знающий. Опчеству по уму всё растолковал: души, мол, у лобасты нет и быть не могёт, потому она днём спит, на дне в ил зарывшись. А ночью душа спящей какой-то бабы недоброй в ея вселяется, на разбойные дела толкает. Ну и подрядился он энту бабу-ведьму сыскать… И сыскал ведь! С тем и кончилась казня египтянская, за грехи на Щелицы насланная. Утихомирилась лобаста.
— А с бабой-ведьмой что сделали?
