Присматривал за арестантами Квазимодо. Наверх он поднимался редко, как поведал мой шепелявый друг, исключительно для выполнения другой своей обязанности — палача. В этом деле наш тюремщик не знал конкуренции, настоящий виртуоз. Но казни случались не часто, лишь после судебных сессий, которые за редким исключением проходили дважды в месяц. Остальное время Квазимодо посвящал арестантам. Он прогуливался по коридору, мог часами сидеть на полу, скрестив ноги по-турецки, и следить за камерной жизнью. Если что-то происходило — драки, споры, прочая ересь — никогда не вмешивался. Хоть убивайте друг друга, ему будет по. Следил за нашей жизнью как за реалити-шоу по телевизору. И всё время улыбался.
Но такое случалось лишь вечером и ночью. А с утра приходила стража, называли имена, собирали колонну человек пять-шесть и уводили на второй этаж в пыточную. Через некоторое время начинали звучать вопли. До подвала они доносились в приглушённом виде, но это лишь подчёркивало интенсивность проводимых наверху бесед. После таких процедур некоторых собеседников страже приходилось тащить на себе и швырять на пол камеры. Их отволакивали вглубь. Они стонали или лежали в забытьи, всем своим состоянием демонстрируя, как важно отвечать на вопросы, которые тебе задают.
Я делал вид, что меня это не касается. Валялся или пытался прогуливаться по камере, потряхивая кандалами, — хоть какая-то музыка. Если удавалось найти чистую соломину, совал её в рот и перекатывал из одного угла в другой, и так несколько часов кряду. Многие арестанты занимались тем же, чем и я. Впрочем, были и другие занятия. У решётки в дальнем углу Поль организовал казино. На интерес не играли, из игр предпочитали кости и шахматы. Многие проигрывали свою пайку или обноски, считавшиеся здесь одеждой. Меня пытались вовлечь, но я неизменно показывал средний палец. Что означает сей жест, народ не понимал, но и без объяснений становилось ясно, что я отказываюсь. В казино иногда заглядывал Квазимодо, словно канал переключал с домашнего на спортивный. Сам никогда не играл, но периодически делал ставки на победителя. Если его ставка выигрывала, смеялся и хлопал в ладоши, если проигрывала, огорчался искренно как ребёнок.
Вообще, было интересно наблюдать за местной жизнью. Сидельцы делились на два вида: те, которые ждали суда, и те, которые дождались. Тем, которые дождались, было проще. Наверх их не водили, просто отсиживали положенный срок, кому сколько присудили. Тюремная канцелярия работала чётко в рамках закона, я даже видел, как одного арестанта освободили. Пришли и сказали: свободен. Он обрадовался и пополз на карачках к лестнице. На карачках — потому что ног лишился в процессе следствия. Мой шепелявый доброжелатель списал это на примерку испанской обуви.
На пятый или шестой день заключения Поль поманил меня пальцем.
— Сенеген!
Он сидел, прислонившись спиной к решётке, и жевал сухую рыбину. Я подошёл, он кивнул на место рядом.
— Устраивайся.
Я присел. Что ни говори, а воздух здесь действительно был чище, я уже научился разбираться в его оттенках. Да и вид лучше. Напротив в женской половине хватало пусть и грязных, но симпатичных мордашек, которые не могли не вносить определённого ощущения радости.
— Чё звал?
Честно говоря, было неприятно, что какой-то оборвыш помыкает мной как дворовой псиной. Понятно, что он местный смотрящий, авторитет, одно его слово — и меня затопчут… Ах, гордыня. Уймись, не погуби меня прежде времени.
Поль отломил от рыбины голову и бросил в сторону, к ней тут же сунулись несколько доходяг, завязалась потасовка, сопровождаемая злобным сопением.
— Смотрю я на тебя, Сенеген, смотрю. Сколько дней уже смотрю, — он оторвал рёбрышки, бросил туда же, куда и голову. — Держишься ты смело, прям рыцарь, а ведь всё одно боишься, угадал? Страшно… Всем страшно под пытку идти.
К чему он это, на вшивость проверяет? Конечно, я боялся. Трясся как корова перед забоем. Воображение у меня всегда работало будь здоров, с лёгкостью представляя, через что проходят люди, которых уводили в следственный зал. Щипцы, крючья, дыба. Бр-р-р-р… В следственной практике средневековья пытки — нормальный и единственный способ добыть правдивую информацию. А если ты не знаешь чего-то, то тебе любезно намекнут, что говорить. Но самое интересное, просто так никто пытать не станет, это всегда происходит по решению суда, ибо только суд имеет право дать разрешение на пытку, если подозреваемый отказывается признавать вину. Меня пока не допрашивали, так что пытать не имеют право. Но я всё равно боялся.
— А ты сразу сознайся во всём, в чём попросят, — не дождавшись моего ответа, посоветовал Поль. — Так проще, поверь. И целым будешь. Видел того безногого? Сюда на своих заходил. Сначала отказывался признаваться, а как сапожки напялили, сразу со всем согласился. Только что толку? Ног-то уже не вернёшь. Понимаешь, о чём я?
— А тебе что за печаль о моих ногах?
Поль вздохнул:
— Молодой ты, сильный. Жалко. Вот так же выползешь на коленях, а то и ещё без чего… Как ответ перед Жировиком держать будешь?
