— Испанская знать обескровлена гибельным походом в Англию. Неужто вы, ваше величество, допустите новое кровопролитие, пожертвуете Валдесом, достойнейшим слугой отечества, величайшим из ныне живущих адмиралов; Ортисом, маркизом Фуэнсалида, доном Рамоном Чавесом…
— Вашим братом, не так ли? — резко оборвал его король. — Сдерживайте свои чувства. Вы озабочены судьбой родственника.
— Верно, — мрачно подтвердил доминиканец. — А разве вы, ваше величество, не озабочены? Разве вся Испания — не ваша семья, а ее знать — не ваш перворожденный? Нахальный англичанин, только что здесь побывавший, и его спутники с корабля в Сантандере не чета благородным сеньорам, томящимся в Лондоне. Разумеется, вы можете бросить их в застенки инквизиции как еретиков — это ваше право, более того — ваш долг перед Верой, но разве они, вместе взятые, стоят восьми благородных голов, восьми отрубленных окровавленных голов, которые королева Англии бросит вам на колени?
Король вздрогнул, потрясенный, будто воочию увидел страшную картину, нарисованную настоятелем, будто окровавленные головы уже лежали у него на коленях. Но он тут же взял себя в руки.
— Достаточно! — выкрикнул он. — Я не боюсь угроз, — и добавил, раскрыв источник твердости своего духа. — Эта женщина не рискнет претворить в жизнь свои угрозы. Это навлекло бы на нее проклятие всего мира. — Филипп обернулся к иезуиту. — Я прав, Аллен?
Англичанин уклонился от прямого ответа.
— Ваше величество, вы имеете дело с безбожной своевольной женщиной, антихристом в женском образе. Она не считается ни с человеческими, ни с Божьими законами.
— Но этот случай — особый! — воскликнул король, все еще цеплявшийся за свою надежду.
— Пусть особый, но она не навлечет на себя большего проклятия, чем за убийство королевы Шотландии. Тогда весь мир тоже обольщался надеждой, что Елизавета не решится на этот шаг.
Итак, иезуит рассеял заблуждения короля относительно страха Елизаветы перед мировым общественным мнением. Филиппа II одолели сомнения — уж не на песке ли он строит свой замок? Это его рассердило. Необходимость отступить перед угрозой ненавистной ему женщины была горька, как полынь. Нет, он не станет пить горькую чашу, как бы ему ее ни навязывали. Он выразил эту мысль в резкой форме и выпроводил и доминиканца, и иезуита.
Но когда они ушли, король не смог, как намеревался ранее, продолжить свою работу над документами. Он сидел, дрожа от гнева, перечитывая оскорбительное письмо или вспоминая оскорбительное поведение посланника.
В конце концов король вдруг задумался над тем, что спровоцировало угрозу. Его гнев вызвали последствия этого дела, но до сих пор ему и в голову не приходило хотя бы уяснить для себя причину. Теперь он припомнил, из-за чего все началось. Что ему рассказывали? Правда ли это? Ему докладывали, что «Идея», которой командовал дон Педро де Мендоса, пропала без вести, ни один матрос не спасся. Так почему же сам дон Педро цел и невредим? Впрочем, об этом говорится в письме. Он нашел приют б английском доме. Стало быть, он бежал из Англии и, согласно сообщению, прихватил с собой дочь хозяина дома. Но если это так, почему ему не доложили о возвращении дона Педро, почему сам дон Педро не явился с докладом, не отдал долг вежливости своему королю?
Одному человеку об этом известно наверняка — кардинал-архиепископ Толедо приходится дону Педро дядей.
Его величество вызвал секретаря Родригеса и продиктовал ему короткое предписание примасу немедленно явиться в Эскориал. Кардинал, возможно, внесет ясность в это дело и одновременно как Генеральный инквизитор займется английскими еретиками.
В Толедо тут же отправили курьера, наказав ему гнать во всю мочь и днем, и ночью, не жалея себя и лошадей.
Король решил вычеркнуть из памяти дело о похищении, чтоб вернуться к нему, когда прибудет Генеральный инквизитор. Но оно не шло с ума, как и образная фраза, брошенная Фреем Диего де Чавесом. Опустив взгляд на колени, король снова, будто воочию, видел там груду окровавленных голов. Среди них — строгое лицо бесстрашного Валдеса, так славно служившего ему ранее и сослужившего бы еще хорошую службу; остекленевшие глаза маркиза Фуэнсалида смотрели на короля с упреком, впрочем, как и все остальные. Он, Филипп II, позволил снести им головы с плеч, чтобы сохранить свое достоинство. Но как он его сохранил? Люди проклянут Елизавету, казнившую испанцев, но что они скажут про того, кто мог предотвратить казнь, но не сделал этого? Он приоткрыл холодные, как у рептилии, глаза безжизненными восковыми руками, напрасно пытаясь избавиться от неотступного видения. Но Филипп II упрямо цеплялся за свое решение наперекор возникавшим в его душе сомнениям: он считал их проявлением слабости. Нет, он не дрогнет перед угрозой.
На следующий день поздно вечером, когда король ужинал, как всегда, в одиночестве, объявили о прибытии кардинала Кироги. Король тотчас принял его и, на мгновение оторвавшись от пирожных, приветствовал примаса.
