— Джеком его назови. — Проговорил Этьен. — Веселым будет. Джеком. — Засмеялся
— Неудачником. — Отозвался Генри.
— Не больше, чем мы.
— Джеком? — переспросил Генри.
— Не нравится?
— Я боялся, — Генри запнулся, — боялся, что ты Сэма вспомнишь.
Этьен вздрогнул. Сэм. Самый лучший. Тот, кого любить можно, кто его любил, кто его спасал, кто его пытался сделать счастливым. Кто тоже мечтал о детях, и кто боялся, что Этьен сильно маленький, что у него могут быть проблемы.
А потом предложил угнать тачку. Неожиданно, но так заманчиво.
Этьен набрал воздуха в легкие. Генри лучше. Надо запомнить. Сэм не святой. Совсем не святой.
— Нельзя. — Тихо пробормотал Этьен, потом громче. — Нельзя так.
— Все хорошо будет. — Заверил его Генри.
— Ага.
— Ты хороший, ты самый лучший, понял?
— Да.
— Я тебя люблю.
Этьен заплакал. Тихо совсем. Замарал свитер Генри своими слезами и соплями. Повсхлипывал. Счастье было рядом. Семья. Нормальная семья. Генри, дети. Как у всех. Сейчас Этьен хотел, как у всех. Этьен домой хотел. Хоть куда, но домой, чтобы о нем заботились и жалели его. Чтобы здесь не оставаться, чтобы его никто не сторожил, не допрашивал и не бил.
Омежку он давно хотел назвать так. Такое милое имя. Для нежного, хорошего существа. Это Сэм придумал, правда, но имя все равно было хорошим.
— Давай поженимся. — Выпалил Бартон. — Я помню, что ты отказал, но все же…
Этьен помолчал несколько минут. Бартон тоже молчал, только гладил его по спине и щекотал шею. Этьен даже засыпать начал.
— Отстань. — Наконец-то простонал он.
— Упрямец.
— Я не хочу так.
— Как?
— Из-за залета, жалости какой-то, что ли? Тем более, когда меня посадить уже завтра могут. Или убить. Или я сам подохнуть захочу. Нет. — Этьен качнул головой. В нос снова ударил запах кофты Генри. Резкий, химический, от порошка дешевого. Кофта была не простирана. Значит Генри сам стирал.
— Этьен…
— Нет.
Генри только сильнее прижал его к себе. Почти заставил задыхаться, пощупал живот, как будто случайно.
— Почему?
— Отстань. — Повторил Этьен. — Я хочу все по — нормальному, понимаешь?
— Не любишь меня?
— Люблю.
— Как альфу назовем?
— К черту Джека! Сам думай.
— Придумаю. — Пообещал Бартон.
Во первых, эта комната больше всего походила на небольшой школьный класс, но парты было всего три штуки. Окна, разумеется, не было, но были новенькие яркие светильники, которые резали глаза. Из-за этого школьный класс напоминал хирургический кабинет.
На самом деле это была одна из комнат в доисторическом громадном здании суда.
Этьен теребил свою тоненькую маленькую косичку, которую с утра заплел ему Стефан. Сидел он на твердом стуле, положив ноги на другой стул. Живот выпячивал вверх. Двое детей были какими-то огромными.
Перерыв чертов. Почти конец.
Еще в комнате был Смит. Медленно наматывал круги. Больше сюда никого нельзя было пускать. Стефан непонятно почему не захотел покидаться деньгами в обмен на определенные привилегии и остался где-то за дверями. Вроде, у него другие важные дела нарисовались.
Генри его тоже кинул и сейчас был на своей новой работе.
— Все плохо? — спросил Этьен.
— Почему? — Смит притормозил.
— Вы нервный.
Руки тряслись все больше. В тюрьму он больше не пойдет, хоть убейте. Если все плохо, то надо будет как-нибудь свалить из больнички да смотаться отсюда подальше. Его же должны отправить в больницу обратно до родов, не сразу же за решетку.
— Послушай. — Смит со скрипом выдвинул из-за стола еще один стул и уселся на него напротив Этьена. — Просто так тебя не отпустят.
— Я же был паинькой. — Хорошей такой паенькой, с милым наивным личиком, глупыми глазками, мешковатой скромной кофточкой и пузом под ней. Вежливым, с тихим голосочком. Чудо, в общем.
— Был. — Смит кивнул.
— Что тогда?
— С животом тебя отпустят, не бойся.
— Ладненько. В чем проблема?
— Я тебе говорил про условный?
— Это херня.
— Чтобы ничего незаконного не делал.
— Я и не собирался.
— Даже дорогу на красный не переходи.
— Не буду. — Этьен помахал головой, посмеиваясь. Условное — это…это ничего не значащее слово. Если Бартона там волновали какие-то формальности, то Этьену было до лампочки. На работу и с одной судимостью уже не берут. А он с миллионом на карточке и не собирался работать. На лбу ничто не пишут, на улице пальцем тыкать не будут.
Тогда какая разница?
— Смеется он. — Сквозь зубы проговорил Смит.
Этьен сморщил лицо, передернул руками и замолк. Полчаса еще оставалось. Потом — все. Он не думал о чем-то страшном в первый раз. Казалось, что пронесет, вообще казалось, что ничего он страшного не сделал. Он за всю свою жизнь никогда и близко не подходил к такому хреновому состоянию, которое накатило на него после того первого суда. Пять лет казались вечностью. Хотя они и были для него целой вечность.
Были бы тогда у него такие деньги и такие связи, как сейчас. Все было по-другому.
Хотя у него бы не было Стефана и Генри.
Но Сэм бы был живой.
Руки дрожали со страшной силой, сердце кололо и в груди все замерло, как от обезболивающего, которое дантисты колют. Тошнило, голова кружилась и спину ломило.
