Наутро перед уроками, когда все еще играли на площадке, Карл поднял крышку аквариума, а я бросила в воду краба. Я метила за глиняный горшок, где его не так-то просто увидеть. Краб опускался все ниже, покачивая клешнями, словно вода вернула его к жизни. Сьюзен сначала его не заметила, но вскоре подплыла и уставилась на него золотистыми глазами, пошевеливая жабрами. А потом укусила краба, встряхнула, снова куснула. Мы покатились со смеху.
После звонка на большую перемену миссис Прайс подозвала меня:
— Джастина, можно тебя на минутку?
Мы с Эми переглянулись, зная, что сейчас будет.
— Увидимся, — бросила на ходу Эми.
Миссис Прайс сказала:
— Мне кое-что нужно в аптеке — сбегаешь? — И протянула бумажник и список.
Сестра Бронислава, следившая за порядком на площадке, остановила меня у ворот — мол, куда это я?
— В аптеку, миссис Прайс послала. — Я расплылась в улыбке, предъявив в доказательство список и бумажник.
— Значит, ты новый... — отозвалась сестра Бронислава, и я кивнула: да-да, новый!
Сестра Бронислава не улыбнулась в ответ.
— Ну, беги, — сказала она. — Да смотри осторожней.
Я несла бумажник под мышкой, как взрослая. Казалось, встречные женщины смотрят и гадают, почему я здесь одна, почему не в школе, но, заметив бумажник, понимают, что я не прогульщица — что я девочка взрослая, ответственная и мне поручили дело.
— Здравствуй, Джастина, — сказал мистер Бьюкенен, аптекарь, — давно тебя не видно.
Я здесь не была со времен маминой болезни. Мы приходили за обезболивающим, и она сказала, что боится привыкнуть, а мистер Бьюкенен заверил, что нечего опасаться — по сути, таблетки принимает боль, а не пациент. При этих словах мамина боль представилась мне человеком — костлявой фигурой, которая ложится с ней рядом в постель. А с недавних пор эта фигура, или похожая, чудится мне у отца в “улучшенном номере” — то в кресле свернется, то спрячется в душевой за занавеской.
— Как ты там управляешься? — спросил мистер Бьюкенен.
— Спасибо, хорошо, — ответила я. — У меня список от миссис Прайс.
— А-а, — отозвался он и все мне принес.
Я открыла бумажник. В отделении для фото оказалась карточка.
Когда мистер Бьюкенен упаковывал в бумажный кулек лекарство — коричневый пузырек с таблетками, — он сказал:
— Передашь ей, что это в последний раз?
Я удивилась, но промолчала.
— А голова твоя как? — спросил он. — Приступов больше нет?
— Нет, — соврала я.
— Вот и отлично, — обрадовался он. — Тебе, как видно, повезло, переросла.
И я впрямь чувствовала, что мне повезло. Еще как повезло!
Едва я ступила на школьный двор, меня облепили одноклассники, спрашивая, купила ли я сладостей. Я достала коробку карамелек-сигарет, и ко мне потянулись руки.
— Джастина! Джастина! — кричали они, расталкивая друг друга.
Одну я взяла себе, а остальные раздала лучшим друзьям — своим птенчикам, в том числе Эми. Мы стали смачно затягиваться.
— Спасибо, моя хорошая, — обрадовалась миссис Прайс, когда я принесла ей покупки, — избавила меня от хлопот. — Она открыла пузырек, положила на ладонь таблетку — и я поняла, что точно такие же где-то видела. Той же величины и формы, того же цвета.
Я задумалась.
— Мистер Бьюкенен просил передать, что это в последний раз.
— Что?
— Так и просил передать.
— Не сказал почему?
— Нет. (На секунду лицо ее изменилось, в глазах сверкнул гнев.) Мне очень жаль, — сказала я. На глаза навернулись слезы.
— Что ты, милая, ты тут ни при чем. — Миссис Прайс накрыла мои ладони своими, улыбнулась грустной полуулыбкой.
— Но у меня, может быть, получится вам достать, — сказала я.
После звонка пришла сестра Бронислава провести урок пения. Мы встали с мест и сказали хором: “Здравствуйте, сестра Бронислава! Да хранит вас Бог, сестра Бронислава!” Зная, что она боится громких звуков, мы старались не скрипеть стульями, не хлопать крышками парт.