В итоге мы выбрали открытое золотистое платье без бретелек, колье из фальшивого жемчуга — не фальшивого, а искусственного, поправила миссис Прайс — и черную шляпу с широкими полями. Черные туфли на шпильках не толще мизинца и золотистую сумочку без ручки. Все это мы разложили на кровати, расстегнули крохотное золотое распятие у нее на шее — цепочка была легче волосинки — и, когда она разделась, отвели глаза для виду. Она попросила застегнуть ей сзади молнию на платье и замочек на ожерелье — и предстала перед нами во всей красе, как фотомодель, как девушка с рекламы тренажера.
— Кстати, о волосатых ногах. — И миссис Прайс показала, что у нее тоже пробивается щетина, почти незаметная, мельчайшая россыпь темных точек на золотистой коже, но на ощупь чувствуется. — Саймон Ле Бон не одобрит — правда ведь, девочки? — Миссис Прайс подмигнула нам. И мы отправились в ванную.
Приподняв подол, она присела на краешек ванны, и мы, намылив ей ноги, прошлись по ним бритвой. Мы впервые в жизни держали в руках бритву, было и страшно, и весело. Миссис Прайс прикрыла глаза и протяжно, блаженно вздохнула. Перед уходом она заставила нас смыть макияж — это наш маленький секрет, сказала она.
Дома я застала отца спящим, разбудить не смогла и, укрыв его одеялом, села ужинать одна. Потом достала из маминого шкафа лампу черного света и унесла в гараж.
Даже несмотря на все, что случилось потом, в иные минуты, забывшись, я до сих пор мечтаю вернуться в тот день. В памяти от него осталось сияние: потолки с блестками, переливчатые бокалы, из которых мы пили, как взрослые, блеск косметики, голубая с золотом мамина тафта — и сама миссис Прайс в ореоле золотых волос, подсвеченная сзади лучами из окошка ванной; миссис Прайс в золотом платье, с гладкими смугло-золотистыми ногами.
— Я слышала, ты к ней в гости ходила, — сказала Эми утром в понедельник. — Мне Паула рассказывала.
— Ничего особенного, — отмахнулась я.
— Паула совсем другое говорила.
— Откуда ей знать? Ее там не было.
— От Мелиссы. Знаешь, что мама говорит?
— Ясное дело, нет.
— Мама говорит, что это нечестно со стороны миссис Прайс, звать только избранных.
Я вздохнула.
— Чего ты от меня хочешь, Эми? Чтобы я со всем этим завязывала?
— В общем, да.
К школе подъехал “корвет” миссис Прайс, и мне пришла дикая мысль: кто за рулем, призрак? Тут я сообразила: за рулем миссис Прайс, только руль слева.
— А у меня теперь есть подруга по переписке, — похвасталась Эми. — В женском еженедельнике был ее адрес. Зовут ее Вигга, она из Дании.
— Здорово, — отозвалась я.
— Занимается танцами, гимнастикой, музыкой и пением. Я, может, к ней поеду на майские каникулы. В мае там весна.
Я не поверила, что она собирается в Данию, но Эми глянула на меня, дерзко задрав подбородок — мол, попробуй скажи “не верю”!
— Повезло тебе.
На большой перемене миссис Прайс повела всех девочек нашего класса в заднюю комнату церкви. Там нас поджидала медсестра Антивошь — так мы ее окрестили еще в младших классах, когда она приходила проверять, нет ли у нас вшей, — а в тот день она собралась показать нам фильм про месячные. Она настраивала проектор, пока миссис Прайс отгоняла от окна мальчишек.
— Странно, очень странно. — Миссис Прайс встала подбоченясь. — Шторы пропали.
Мы все обернулись — и точно, штор на окне не было, лишь кольца на карнизе, как костяшки на счетах. Может, в стирку забрали? Или школьное начальство решило их заменить? Как-никак они поизносились, выцвели. Миссис Прайс велела нам поискать в шкафах.
— Вы ведь помните их, девочки? — спросила она. — Кремовые, из плотной ткани, с оранжевыми и коричневыми нитями.
Но штор мы так и не нашли. Без них фильм было не посмотреть — слишком много солнца, вдобавок мальчишки липли к окну. Наконец миссис Прайс нашла старую напрестольную пелену и набросила на карниз для штор. Сквозь ветхую парчу кое-где пробивались тонкие лучики. Вдоль нижнего края было вышито золотом: славься, славься, славься.
В прошлом году с нами уже говорили о месячных — правда, только общими фразами: дескать, мы можем заметить неприятный запах, поэтому особенно важна гигиена. Прошел слух, что у Линн уже начались месячные, но она молчала, а когда Паула пыталась за ней подсмотреть в туалетной кабинке, Линн наступила ей на руку. В фильме мать говорила дочери, что ее ждут физические перемены — увеличится грудь, под мышками и на лобке появятся волосы. Каждый месяц внутри у нее будет нарастать слизистая оболочка и созревать яйцеклетка (“Как яйцо у курицы?” — спросила Селена), и если не наступила беременность, яйцеклетка и слизистая выводятся из организма вместе с кровью.
Словом, заключила Антивошь, бояться тут нечего. Организм знает, что делать, и справится сам.
Нас ее слова насторожили.
Медсестра поинтересовалась, есть ли вопросы.
— Это больно? — спросила Эми. — Когда кровь идет.
Когда порежешь палец, и то больнее, ответила Антивошь. Так природой задумано — а значит, не больно.
Катрина сказала, что у ее матери сильные боли и она каждый месяц пьет таблетки.
У большинства женщин никаких болей нет, возразила Антивошь.