С Катей и Дашей было легко. Они называли Виолу красавицей, укладывали ей локоны, восхищались длинными ногами. Виола никогда не знала такого отношения и млела в их руках, меряла брендовые вещи, училась накладывать макияж. Оказалось, это интересно. Впервые за долгое-долгое время Виола ощущала себя женственной. Впервые за жизнь ею кто-то восхищался. Из зеркала смотрела не неудачница-уборщица из каньона[3] в застиранной футболке, а другая женщина – чужая, но более удачливая, более сильная.
Конечно, Виола скоро догадалась, чем живут ее новые подруги. И это отчего-то не вызвало у нее приличествующего порядочной женщине отвращения, лишь опасливое любопытство. Возвращаясь с тяжелой работы, она проходила мимо вечно приоткрытой двери, откуда на потолок ложились зайчики пайеток с брошенных у входа туфель на высоких каблуках. Отмывая с рук въевшийся запах резиновых перчаток и хлорки, видела отрешенное лицо Сергея, вперившегося в телек, Давида, сидящего у балконной решетки. Слышала голоса девочек и смех за стеной.
– Мам, мы пойдем на море?
– Не сегодня. Я очень устала, хамуди[2]…
Давид вздыхал, тяжело, не по-детски.
– А к Даше с Катей пойдем?
Виола пришла к ним одна. Плотно закрыла за собой дверь, будто страшась, что Сергей услышит, хотя ему-то уж точно все равно. Страшнее, что услышит Давид, но он уже спал в комнате с порванной на узком окне москитной сеткой.
Катя и Даша отнеслись с пониманием, отговаривать не стали, и хорошо: Виола не была уверена, что ей достало бы решимости настоять на своем.
Сутенера звали Петька – именно так, и никак иначе, даже израильтянки произносили «Петка» и никогда «Петр».
– Петр на небе ворота от таких, как я, охраняет, – смеялся он.
На него работали девочки на нескольких квартирах. Невысокий мужчина лет тридцати пяти с приятным лицом и родинкой у верхней губы оглядел Виолу, заботливо накрашенную девчонками. Виола дрожала под этим оценивающим взглядом, ощущая, что вот-вот подвернет ногу на высоченных шпильках и осядет у его ног нелепой кучей. Но Петька улыбнулся – не высокомерно, а ободряюще.
– Не дрожи, не съем.
Виола нервно рассмеялась, и он добродушно поддержал ее. Не такого она ожидала от жуткого слова «сутенер». Ни леопардовых шуб, ни исколотых рук: Петя был одет в обыкновенную рубашку и джинсы, разве что часы на запястье выглядели дорогими.
– Ну, покажите ей, что тут к чему, – кивнул Петька, глянул на часы и исчез.
В первый раз ее позвали просто смотреть. Один из постоянных клиентов – чернявый молодчик с пузом – согласился быть моделью. Судя по широкой улыбке и бисеринкам пота на коже, его это забавляло и возбуждало. Он ловил ее взгляд, а Виола старалась не отводить свой: если она и правда решилась прийти сюда, то должна быть стойкой. Должна заставить себя привыкнуть.
С Сергеем они занимались сексом всегда при выключенном свете, Романа Виола тоже просила спустить трисы[3]. Здесь все происходило при ярко горящей лампе и было лишено романтического флера искренней стыдливости. Казалось сторонним действом, никак не связанным с тем, что знала о любви Виола. Но полно, знала ли она о любви хоть что-то?
Виола – не верная добродетельная жена из книг. Нечего тут изображать из себя невинность. Она уже была с другим и осознала, что различия не так уж велики. Значит, справится и с третьим. С каждым движением распростертых на постели тел лопались нити иллюзий, и те улетали ввысь, словно воздушные шарики.
Женя – та, что обслуживала мужчину, – поясняла все свои действия, иногда подзывала Виолу ближе, показывала, где и как прикасаться и что чувствовать, направляла ее руку своей. Было до ужаса неправильно вклиниваться в близость между двумя людьми, однако близость ли это? Не-любовь и не-близость. Странно рассматривать тела как инструменты: одно применяется для того, чтобы добиться требуемой реакции другого. Магниты. Плюс-минус. Сенсоры, провода, поршни, валы. Сосредоточившись, можно услышать запах нагретого металла и машинного масла.
Его она ощущала в первые недели работы, днем и ночью. И еще – запах резины, который словно исходил от ее собственной кожи.
Они съехали от Сергея сразу, спустя несколько месяцев Виола оплатила развод из своего кармана. Уходя из зала суда, даже не оглянулась на Сергея в последний раз – незачем. С этим мужчиной ее более ничего не связывало.
Давид был ее светом. Виола давала ему все, что могла дать, впервые имела возможность обеспечить сына не только лишь своей любовью. Но именно эта любовь была ее фундаментом. Давиду она незаметно отдавала на хранение свое сердце, уходя на работу, и знала: во всем мире нет более сохранного места.
***
Давид понюхал свои руки и сморщился: сладкий запах велосипедного масла въелся крепко. Зато корзинка на тросе между балконами будет скользить без раздражающего скрипа, а качели в сквере перестанут будить его своими стонами от ветра.
– Сладкого хочу, – лениво потянулся Мартино, отбросил ручку в сторону.
Она покатилась по балкону и упала с края. Малыш Анджело проследил за ней глазами и засмеялся.
– Дьявол! – вскочил Мартино. – Это Марии!
