Давид усилием воли отбросил лезущие в голову глупости и огляделся. В комнате обнаружился довольно новый диван, на котором валялась смятая простынь и подушка. На низком столике стояла пепельница и грязные тарелки. На ковре лежали пластиковые погремушки и разорванная упаковка памперсов. Из распахнутого окна доносились гудки и шум машин.
– Никого нет, – мама вернулась, держа на руках одетого в голубой комбинезон мальчика чуть младше Анджело.
Лаура шла за ней, тревожно следя за каждым движением.
– И давно взрослых нет дома? – вкрадчиво спросила мама.
Девочка кивнула.
– А это кто? – показал на малыша Давид.
– Братик, – прошелестела Лаура. – Серджио.
– Я не знал, – пожал плечами Давид, глядя на маму.
– Может, за сигаретами вышла? – она кивнула на пустую смятую пачку у входа. – Посмотри возле дома.
Давид кивнул и побежал вниз. Было немного страшно оставлять там маму одну, но с другой стороны он же не просто так пошел, да и защитник из него не очень… до сих пор колени дрожат. Он поднял руку, в свете фонарей было видно, что возле ногтей остались темные полоски. Его замутило от ярко вспомнившегося запаха чужой крови.
Глухая ночь заполнила улицы, казалось, в этом района вообще нет никого живого кроме них. Машины на трассе – это роботы. Обладающие коллективным разумом, как муравьи. Направляются по своим делам, не обращая внимания на копошение неудобных, нелогичных теплокровных, которые иногда устают и бросаются под колеса, чтобы прекратить это самое копошение…
Он обежал все окрестные улицы, даже в бар на границе соседнего квартала заглянул и в этот момент понял, что понятия не имеет, кого, собственно, ищет. Как выглядит мать Алато? Судя по рассказам, молодая… наверное, светловолосая. Никого даже отдаленно похожего в баре не было, только мужчины и пара молодых черных девчонок возраста Давида.
Когда он вернулся, мама сидела на ковре с обоими детьми. Грязная посуда исчезла со стола, памперсы аккуратной стопкой лежали на спинке дивана. В руках у малыша была пачка фруктового пюре вроде тех, что иногда любила пить Ноа. Он больше не плакал. Мама подняла глаза на Давида, он помотал головой и уперся руками в колени, пытаясь отдышаться после бега.
– Может, оставим записку?
– Хорошая идея. Я видела там у входа какие-то бумажки. Напиши, что ее сын в Оспедале Маурициано и мой телефон.
Давид положил записку на видное место, возле пульта от телевизора. Мама встала, все еще держа на руках мальчика, и тут дверь открылась. В квартиру вошли две женщины – одна помоложе, с длинным светлыми волосами, другая постарше и явно нетрезвая. Давид испуганно отступил подальше от телевизора – подумают еще, что хотел унести…
– Добрый вечер, – мама уверенно обратилась к младшей. – Я мать друга Алессандро, это мой сын. Лаура открыла нам.
Светловолосая окинула их равнодушным взглядом, словно ежедневно встречала незнакомцев в своей гостиной. Погладила по голове мгновенно прилипшую к ней Лауру и отодвинула ее от себя, чтобы разуться. Вторая женщина пропала в темном коридоре, где-то зашумела вода. Мать Алато, наконец, отбросила высокие бархатные сапоги, прошла к дивану и сев на него, закатила глаза.
– Ну и чего он опять натворил?
Давид стиснул зубы едва не до хруста, хорошо, что на него они не смотрели, иначе увидели бы, как его трясет от ярости. А вот мама держалась гораздо лучше, рассказывала спокойно, не слишком громко, короткими фразами. Но Давиду все равно показалось: единственное, что мешает ей поговорить с этой красивой, ярко накрашенной девкой иначе – это ребенок на руках.
– Вот же дерьмо, – Эспозито уткнулась лицом в ладони, помотала головой. – Куда, говоришь, его отправили? В Маурициано? Жанна! Посидишь с детьми, а?
Из коридора вышла та женщина.
– А что стряслось-то?
Мать Але пересказала случившееся в двух весьма нецензурных фразах. Давид покосился на Лауру, которая сидела рядом и с благоговейным выражением на лице перебирала светлые волосы матери. Эта невозможная картина окончательно убедила его: он спит и видит сон. Потому что такое не имеет права происходить наяву.
Давид не помнил, как они ушли оттуда. Мама крепко держала его за руку. Почему-то за запястье. Подходя к Ларго Монтебелло он понял, что все это время сжимал кулак.
***
Ломаное слово «прайваси», которое Давид уже не мог слышать, звучало упрямым рефреном. Дурацкие правила не позволяли работникам больницы сказать ничего про Але. Только личная встреча. Только подтвержденное родство. Никаких передач. И даже привет передать нельзя. Прайваси. Но мама все равно звонила каждый день, ставила телефон на громкую связь, чтобы Давид тоже слышал – вдруг сообщат хоть что-то…
Давид валялся на ковре, на фоне звучала череда повторяющихся кусков классики. Кажется, музыка призвана успокоить звонящих в больницу. Но так могут думать только те, кто никогда не ждал ответа.
– Твой ход, – нетерпеливо пихнула его Ноа.
