– Давайте сменим тему. От этой у Морген болит душа. Расскажите лучше о вашей жене.
– О моей жене, мадам?
Она продолжала улыбаться.
– Да, расскажите о ней.
– Она умерла, мадам.
– Я знаю. – Мисс Джонс подняла от бокала удивленный взгляд. – Но какой она была при жизни?
– Она была хорошей женщиной, – ответил я и тотчас подумал, что получилось слишком кратко, даже для того, кто не хотел бы говорить о покойной супруге. – Умной, доброй, смелой, – смягчившись, добавил я. – Она была мне верной спутницей. Ее смерть – огромная потеря.
– Вот как, – обрадовалась мисс Джонс. – Потеря для кого?
– Для меня.
– Вот как. Невосполнимой потерей, я полагаю?
– Совершенно верно, мадам.
– Я порой задумываюсь: каково это – потерять любимого человека? Боль со временем стихает?
– Трудно сказать, мадам. В моем случае… все-таки сестра, мадам. Да, конечно. Женщина, каких немного…
– С чего вы взяли, что немного? – расхохоталась Мисс Джонс. – Я знала нескольких – близко бы к таким не подошла.
Она опять погрузилась в свои мысли, а я, откинувшись в кресле и время от времени ощущая легкие касания причудливой конструкции, лишенный радости курить трубку и накачанный дешевым бренди, пытался развеять туман в голове и решить, могу ли я уже откланяться. Мисс Джонс, похоже, больше ничего не собиралась мне рассказывать, однако с тем, что мне удалось узнать, я мог продумывать следующий шаг в отношении мисс Р. Уставившись на картину, изображавшую – в зависимости от того, на чем сосредотачивался мой невидящий взгляд, – то ли черные горошины, разбросанные на красном фоне, то ли красное полотно, изрешеченное черными отверстиями, я старательно сводил в уме полученные данные: Элизабет, застывшая в оцепенении между распутной матерью и злой на язык тетей; Бесс, оплакивающая мать, которая умерла всего три недели назад; Бетси, чья мать вовсе не умирала, – смогу ли я соединить их, чтобы они могли взглянуть на мать, увидеть наконец, какой она была?
Я знаю себя и в ту минуту как никогда отчетливо слышал свой внутренний голос. Искушение сдаться, как ничто другое, способно поколебать мою решимость. Мысль о том, что доблестный рыцарь, перебив множество драконов и благополучно вернув принцессу домой, снова отдаст ее злому волшебнику, казалась мне невыносимой. Будь у меня время, я бы осторожно повел Бесс узкой тропой воспоминаний, и день за днем, год за годом мы бы пришли к настоящему. Однако времени не было…
– И тогда, клянусь богом, я ей сказала. – Мисс Джонс резко повернулась ко мне, как будто все это время говорила вслух. – И пусть хоть кто-то посмеет обвинить меня в том, что я поступила дурно.
– Моя дорогая мадам, я…
– Я никогда не признавалась в том, что поступила дурно, – ни разу в своей вшивой, паршивой, клятой, треклятой, распроклятой жизни, – поступила дурно, причинила зло, согрешила, изменила.
– Вы же не обвиняете меня…
– А теперь слушайте. – И мисс Джонс с громким криком встала посреди огромной гостиной. Голос ее гремел с такой силой, что хрупкие предметы декора, вроде того, что стоял около меня, задрожали. – Когда я хочу, чтобы меня слушали, полчища демонов из преисподней не заставят меня замолчать, все ветры земли не заглушат мой голос, ибо в моих словах – добро и правда. И не вздумайте поднять на меня руку, сударь, – я раздавлю вас, как змею, как трусливую тварь, что рыскает по моей земле. Я приказываю не смотреть на меня.
– Как скажете, мадам… – Мне оставалось только надеяться, что она провалится под пол или, размахивая руками, обрушит на себя стену. – Как скажете…
– Слушайте, подлец, и бойтесь, потому что вам не одолеть меня ни уговорами, ни силой. Когда я говорю, трепещите от страха.
Боже правый, думал я, в самом деле дрожа от страха, может быть, ее хватит удар? Учитывая количество выпитого бренди…
– Вы натравили на меня своих демонов и ждете, когда я паду и свершится ваша ужасная месть. Вы, ползучая тварь, мечтаете напиться моей крови, обвить мое тело, царапать и рвать его когтями, вгрызаться в мои кости – не выйдет! Мне не страшны ни вы, ни ваши полчища, сразитесь со мной, если осмелитесь. Я бросаю вам вызов, здесь, на этом самом месте. Посмеете ли вы коснуться меня? Оскверните ли меня? Неужели я умру в дорожной пыли, среди детского лепета и бормотания сумасшедших, истерзанная кровопийцами и душегубами? Неужели я, беззащитное создание, должна жалобно скулить, когда вы мучаете меня, со слезами подчиняться вашей жестокой воле и радоваться собственному ничтожеству? Конечно, вы напрасно задаете вопросы мне. Есть те, кто будет радостно соглашаться с вами, терпеть ваши пытливые взгляды, ваши уловки и говорить, говорить, говорить. Подумайте хорошенько, сударь, прежде чем подойти ко мне! Ведь это сделала я, и я признаю́сь в этом, я говорю вам своим собственным голосом, что…
– Спокойной ночи, мисс Джонс.
Оскорбленный (да и кто бы не оскорбился – словесный поток мисс Джонс сводился к тому, как ей ненавистны мои вопросы), я собрался уходить.
– Жалкое подобие мужчины, клоун, вы недостойны находиться рядом со мной!
