Вдохнув прохладный вечерний воздух, я было испугался, что вскоре пожалею о своих словах. Выйдя за ворота, я зашагал по улице, и меня посетила первая за долгое время связная мысль. Я ясно услышал имя злого волшебника, ради которого убил столько драконов: Виктор Райт. Эта мысль спасла меня от мучительного чувства вины перед бедной Бесс, блуждавшей по чужой жизни без карты. Я мог остаться, не обращать внимания на ее колкости, уговорить ее уступить место Бетси, но вместо помощи Бесс получила только мое равнодушие, разве что слегка смягченное бренди.
Поверьте, мой читатель (если, конечно, вы еще не ушли, смущенный моим поведением), мне тоже крайне неприятно. Тихий человек, который даже не решается достать в гостях трубку, и вдруг устроил такую безобразную сцену. Мне до сих пор неловко вспоминать, как я стоял, сверкая глазами, в угрожающей позе перед двумя женщинами, одну из которых я на дух не переносил, а другую столько раз подчинял своей воле. Не могу поверить, что изливал на них свою злость, что опустился до такого. Я бы не хотел, чтобы вы видели, как, поддавшись гневу, я потерял самообладание и отрекся от собственной пациентки.
Все люди, хорошие и плохие, познаются по злу, которое они причиняют другим. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что делаю (до чего же все-таки больно признавать свои ошибки), я сотворил чудовище и отпустил его бродить по миру. Элизабет Р. исчезла, я безнадежно погубил ее, и в холодном взгляде, который теперь безраздельно принадлежал Бесс, я видел собственные тщеславие и самонадеянность. Я наконец снимаю маску: я – злодей, давший жизнь из прихоти, и подлец, отнявший ее без жалости. Мне нет оправдания.
Завтрак, и без того не самый любимый прием пищи Морген Джонс, никогда не удручал ее так сильно, как наутро после разговора с доктором Райтом, который Морген при свете холодного весеннего дня восстановила в памяти только обрывками, яркими и довольно неприятными. Морген, к примеру вспомнила, что доктор ушел разъяренный, едва не уронив древнюю нигерийскую статую в прихожей, кто-то сильно шумел, а ее племянница опять вела себя вызывающе. На завтрак Морген намеревалась побаловать себя теплыми сдобными булочками с маслом. Они будоражили ее воображение, навевая мечты о красивой жизни, скажем, на тропическом острове, где она бы ела нагретые солнцем фрукты или, лежа на подушках под навесом, лениво принимала из рук слуги-евнуха засахаренные орехи. Не день, а сплошное разочарование, подумала она и отложила булочки, так и не разогрев. По всему выходило, что разговор не задался, и еще до того, как доктор вдруг рассвирепел, в воздухе висело неприятное напряжение. Морген много говорила о своей сестре Элизабет, хотя считала, что из всех тем для беседы ее сестра – самая неинтересная. При мысли о том, сколько всего они могли обсудить, Морген вздохнула и посмотрела на часы – она ждала, когда пройдет достаточно времени, чтобы принять еще три таблетки аспирина. На кухню, нарушив ее планы позавтракать в одиночестве, вошла Элизабет. Морген злым, холодным взглядом проследила за тем, как племянница налила себе кофе и села за стол. Она молчала и старалась не смотреть на тетю, и в конце концов Морген, знавшая, что рано или поздно аспирин вернет ей хорошее настроение, сказала, мрачно уставившись в чашку с кофе:
– Думала поставить четыре чашки – по одной для каждой из вас.
Племянница поглядела на нее с любопытством.
– Он наслаждается собственной болтовней. Вот уж не думала, что ты на это купишься.
– Сделай милость, – попросила Морген. – Я никому не скажу, обещаю, просто для подсчетов у меня сейчас слишком болит голова. Скажи, сколько вас на самом деле.
– Только я, твоя племянница Элизабет.
– Ну уж нет, тут я тебе не верю. – Морген поставила чашку на стол и кивнула, о чем тотчас пожалела. – Одно я знаю точно, – сказала она, стараясь не двигать больной головой, – ты не Элизабет.
– Не говори глупостей, тетя Морген. Только потому, что когда-то я…
– Когда-то ты была воспитанной девушкой, леди. Могла, конечно, вытворить какую-нибудь глупость, но все равно помнила о приличиях. А теперь, прелестное дитя, ты похожа на свою мать.
– Я не стану обсуждать с тобой мою мать. Мое горе еще слишком…
– Да замолчи ты. Меня воротит от твоей болтовни про горе. Доктор сказал, ты всего лишь обломок целой личности, который он зовет Бесс.
– А еще… – Бесс явно была уязвлена, – он называл тебя мадам, и ты…
– Элементарная вежливость неведома твоему незрелому сознанию, – высокопарно заявила Морген, – как… как… а, черт с ним. В конце концов, – добавила она, повеселев, – может, я и правда мадам, откуда тебе знать. У меня тут полный дом хорошеньких девушек. – И она, несмотря на головную боль, рассмеялась.
– Как ты можешь такое говорить, – разозлилась Бесс, – когда твоя сестра умерла всего три недели назад, в доме траур, а я осталась сиротой?
