…воды внутри чудища успокоились, и я ощутил голод. Пока я глядел вверх, лакомый кусочек, маленький блестящий анчоус, опустился на поверхность и заплясал на редкость завлекательно. Взмахнув хвостом, я подплыл к нему, открыл рот как можно шире и…
— Ой-ой! — завопил я. — Моя губа!
У рыбаков были глаза как фонари, руки как ласты и пенисы как деревья, и жили они на острове внутри кита, а посреди острова высилась гора костей.
— Снимите меня с крючка! — взмолился я. — Таким великанам, как вы, я буду на один зуб! Да к тому же я и не рыба вовсе!
Рыбаки переглянулись и один спросил другого:
— Это ты говоришь или рыба?
Они отнесли меня в пещеру высоко на горе, где четыреста лет жил косматый потерпевший кораблекрушение волшебник, научившийся рыбьему языку.
— Великий волшебник! — прохрипел я. С каждой минутой говорить было все труднее. — Пожалуйста, преврати меня в птицу, в храброго орла или мудрую сову, чтобы мне долететь до города в облаках, где никто не ведает боли и где вечно дует западный ветер.
Волшебник рассмеялся:
— Даже если ты отрастишь крылья, глупая рыба, ты не сможешь долететь до места, которого нет.
— Ошибаешься, оно есть, — ответил я. — Пусть ты в него не веришь, зато верю я. Иначе зачем все это было?
— Ладно, — сказал он. — Покажи рыбакам, где живут большие рыбины, и я дам тебе крылья.
Я согласно захлопал жабрами, а он пробормотал волшебные слова и подбросил меня в воздух, высоко над горой, к самому краю левиафановых десен, туда, где рассекали луну окровавленные колонны его бивней…
Она просыпается на полу в том же биопластовом костюме, который сшил папа. Машина мигает в своем прозрачном цилиндре.
Вокруг валяются вещи, которые папа занес в камеру обеззараживания: «шагомер», надувная койка, унитаз-рециркулятор, влажные салфетки, мешки с «Нутрионом», пищевой принтер, все еще в упаковочной пленке. Кислородный колпак рядом, его налобный фонарь разрядился.
Капля за каплей в сознание вливается страх. Две фигуры в костюмах биозащиты, в медно-зеркальных лицевых щитках отражается выгнутая версия двери в каюту № 17. Палатки в столовой. Осунувшееся папино лицо, красные круги под глазами. То, как он вздрагивал всякий раз, как по нему проходил луч фонарика.
Пустая мамина койка.
Она садится на маленький унитаз-рециркулятор, чувствуя себя неловко без занавески — как будто кто-то может ее увидеть. Нижняя половина комбинезона мокрая от пота.
— Сивилла, сколько я спала?
Восемнадцать часов? Она пересчитывает мешки с «Нутрионом». Тринадцать.
— Жизненные показатели?
Констанция обходит гермоотсек, идет к выходу.
— Сивилла, пожалуйста, выпусти меня.
— Что значит — не можешь?
— Разумеется, можешь.
— Попроси папу, чтобы он за мной пришел.
— Скажи ему, что я хочу видеть его прямо сейчас.
