Может быть, другие в безопасности в отсеках, где хранятся мука, новые комбинезоны и запчасти. Может, там тоже собственные системы терморегуляции и фильтрации. Но почему они не в библиотеке? Может, у них нет «шагомеров»? Или они спят? Констанция залезает на койку, вытаскивает одеяло из упаковки и натягивает на глаза. Считает до тридцати.
— Ты его еще не спросила? Он не передумал?
В следующие часы она раз двадцать трогает свой лоб — не горячий ли. Начинается ли головная боль? Тошнота?
Она ходит по библиотеке, выкрикивает с галереи имя Джесси Ко, играет в «Мечи Сребровоина», сворачивается в комок под столом и рыдает, а белая собачка вылизывает ей лицо. Никого нет.
В гермоотсеке над койкой мерцают Сивиллины нити.
Неужели в десяти метрах от нее умирают люди? Неужели трупы всех, кого она знала, ждут, когда их выбросят в шлюз?
— Выпусти меня, Сивилла.
— Но ты можешь ее открыть. Ты ею управляешь.
— Но ты не выполнила это правило. Ты не обеспечила благосостояние экипажа.
— А что, если, — шепчет Констанция, — я больше не хочу быть в безопасности?
Потом приходит ярость. Констанция отвинчивает от койки алюминиевую ножку и молотит ею в стены. Металл царапается, на нем остаются вмятины, но больше ничего не происходит, и Констанция начинает лупить прозрачный футляр Сивиллы до боли в руках.
Где все и кто она такая, чтобы одной остаться в живых, и зачем вообще папа бросил дом и обрек ее на этот кошмар? Диоды в потолке светят очень ярко. С кончика пальца на пол капает кровь. На прозрачной трубе, в которую заключена Сивилла, по-прежнему ни единой царапины.
Почему нельзя выздороветь так же быстро, как травмируешься? Подворачиваешь щиколотку, ломаешь ногу — все происходит в одно мгновение. Час за часом, неделю за неделей, год за годом клетки в твоем теле работают, чтобы восстановиться такими, какими были за миг до травмы. И даже после этого ты не станешь в точности прежней.
Восемь дней в одиночестве, десять, одиннадцать, тринадцать… она сбилась со счета. Дверь не открывается. Никто не стучит в стену с другой стороны. Никто не приходит в библиотеку. Вода попадает в гермоотсек по единственной трубке, из которой сочится по капле. Трубка подключается либо к принтеру, либо к унитазу-рециркулятору. На то, чтобы наполнить чашку, уходит несколько минут; Констанция все время хочет пить. Иногда она прижимает ладони к стене и чувствует себя запертой, как зародыш в семенной оболочке, спящий, ждущий, когда его разбудят. Иногда ей снится, что «Арго» сел в речной дельте на бете Oph-2, стены открылись, все вышли под чистый-чистый дождик, льющийся струями с чужого неба; дождик с легким цветочным привкусом. Ветер касается их кожи, над головой кружат стаи незнакомых птиц, папа размазывает по щекам грязь и весело смотрит на Констанцию, а мама, открыв рот, ловит небесную воду. Просыпаться от такого сна — худшее одиночество.
